Читать онлайн Софи Китч - Мое имя Морган

Sophie Keetch

MORGAN IS MY NAME

Copyright © Sophie Keetch Limited, 2023

All rights reserved

© Sophie Keetch Limited, 2023

© Наталья Фрумкина, перевод, 2026

© Издание на русском языке, оформление

ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Иностранка®

Я родилась в разгар бури, когда волны так высоко вздымались над утесами Тинтагеля, что люди опасались, как бы весь замок не смыло в море. Хотя матушка никогда об этом не упоминала, няня Гвеннол частенько рассказывала, как крики леди Игрейны могли потягаться с громом, ревущий ветер разносил по свету ее боль, а вспышки молний освещали страдания долгих и опасных родов, ничуть не схожих с теми, в которых она произвела на свет двух моих сестер.

– Порой нам казалось, что она умрет, – вспоминала Гвеннол, в упоении обнимая меня у камина под аккомпанемент вихрящегося в вершинах утесов Корнуолла ветра. – Она лежала много часов, завывая как банши[1], выбившаяся из сил, а вы никак не шли быстрее. Уже смеркалось, и мы почти утратили надежду, когда ваша леди-мать вдруг села, схватила меня за руку и уставилась в окно, словно увидела там самого архангела Гавриила. «Пришло море! – воскликнула она. – Оно поднялось, чтобы нас унести!» И порази меня бог, если это было неправдой. Я обернулась, а оно тут как тут, волны бьются в окно и грозят забрать нас с собой. Я бросилась посмотреть на них, но, пока бежала, вода уже опустилась туда, где ей и место. Потом оглянулась, а ты уже и родилась – здоровехонькая, и глазки открыты. Уж не знаю, кто сильнее удивился – я, повитуха или сама герцогиня. Но твоя матушка настояла, что это само море тебя принесло, потому-то тебе и имя такое дали.

Мое имя Морган, и уж о его происхождении все доподлинно известно: на валлийском оно значит «рожденная морем». Матушка лично дала мне его после обстоятельств моего рождения, непоколебимо веря, что нас обеих спасли тогда яростные корнуолльские воды.

– После того как она вас родила, вы плакали целый час, – снова и снова повторяла мне Гвеннол. – Вопили, злились на весь свет, пока буря не утихла и море не успокоилось. Так что это имя доподлинно ваше по праву.

– Почему Морган зовут Морган?

Моя десятилетняя сестра дернула за ленточку, ловкими руками старательно разложила волосы мне по спине, затем стала разбирать их на пряди и аккуратно заплетать в косу.

– Я имею в виду, – добавила она, – всем же ясно, что это мальчишеское имя.

– А вот и нет, – живо парировала я, – я ведь вовсе не мальчик.

Мне недавно исполнилось семь, и я больше не желала терпеть подобные оскорбления.

– Отец хотел, чтобы ты была мальчиком, – бросила с противоположной стороны комнаты Моргауза. Отрешенная и прекрасная, девятью годами старше меня, наша сестра сидела, глядя в окно, окутанная плащом пренебрежения ко всякой детской чепухе.

– Врешь ты все! – огрызнулась я. Моргауза даже глаз на меня не подняла.

– Сиди спокойно, – сказала Элейн. – Как ты станешь леди, если не можешь на месте усидеть?

Мы втроем расположились в матушкиной гостиной, ожидая, когда она придет для ежедневной встречи с нами. Это была хорошо освещенная, радостная комната, где стояло много мягких кресел. На желтых крашеных стенах висели яркие гобелены. Сладкий запах роз, которые расцвели под окнами, наполнял прогретый солнцем воздух. В этом году весна пришла рано – задолго до Пасхи, и тепло просачивалось сквозь холодные каменные стены замка Тинтагель, наполняя наши покои и бросая вызов морскому бризу.

Моргауза поднялась и прошла через комнату, задрав свой изящный носик и глядя на нас сверху вниз.

– Моргана не леди, и даже не совсем человек. Я слышала, что она наполовину лисенок, которого сэр Бретель нашел под кустом ежевики, а матушка с отцом пригрели по доброте душевной.

– Меня не так зовут!

Я бросилась на нее, мои руки и ноги будто раскалились добела. Моргауза была старше, сильнее, опытнее в схватках, она легко удерживала меня на расстоянии и непрерывно смеялась. Мою ярость вызвало не заявление, что я якобы не дочь своих родителей, ведь обе мы унаследовали от отца голубые глаза и черные как ночь волосы, и обеих нас превозносили за тонкие, в мать, черты лица. Злость поднялась от единственного звука, мелодичного неправедного «а», которым сестра всегда завершала мое имя. Она хорошо выбирала оружие и всегда держала его остро отточенным.

– А это что еще такое, во имя святого Петрока? – Крепкая, как рабочая лошадка, Гвеннол схватила меня за талию, не давая продолжить яростную борьбу. – Довольно, леди Морган, сколько можно! Ваш нрав вас погубит, если не будете держать его в узде.

– Она первая начала! – закричала я. – Моргауза обозвала меня лисенком!

– Право же, госпожа Моргауза! Юной леди, которая надеется быть представленной ко двору, не к лицу такие вещи.

Ухмылка Моргаузы быстро исчезла, а ее лицо залил розовый румянец. Няня отвела от нее взгляд:

– А вы, леди Элейн, как всегда, сидите тихонько. А сами, небось, тоже в этом замешаны?

Элейн, которая никогда не лжет, сообщила холодным тоном:

– Я только спросила, почему у нее мальчишечье имя.

– Глупость какая, – неодобрительно цыкнула языком Гвеннол. – Вы обе, принесите свои корзинки с рукоделием. Ваша леди-мать вот-вот будет тут. – Отведя меня в укромный уголок, она опустилась на колени и заново заплела мои разметавшиеся волосы. – Нельзя вот так бросаться на сестрицу, утеночек мой, что бы она там ни сказала. Вы же умная девочка, должны понимать.

– Ничего не могу с собой поделать, – шмыгнула носом я. – Когда Моргауза так говорит, у меня в животе становится горячо, а потом и в голове тоже, и… я просто забываюсь.

– Ага, вот и матушка ваша такая же, но она почти всегда держит свой норов в узде, как подобает настоящей леди. Вот и вы должны научиться.

Я кивнула, хотя это и не казалось мне таким уж легким. Можно подумать, я знаю, когда меня накроет яростью! Я не могла схватить ее руками или похоронить глубоко в себе, в том месте, где порой прятала слезы, потому что она уже жила там, дремала у меня внутри, как дракон, который ждет своего часа, чтобы пробудиться.

– Гвеннол, – тихонько спросила я, – а отец правда хотел бы вместо меня сына?

– Что? Боже правый, конечно, нет! – Нянюшка повернула меня лицом к себе. – Я была в комнате, когда его светлость впервые увидел вас на руках у вашей леди-матери. Вы и вопить-то перестали, лишь когда он вас взял, и выглядел он именно так, как ему следовало, – довольным, будто расшалившийся пикси.

Дождавшись моей улыбки, она усадила меня в кресло для шитья рядом со спокойной Элейн, как раз когда вошла матушка со своими дамами. Она улыбнулась трем своим теперь уже умиротворенным дочкам и грациозно заняла свое место.

– Я слышала, жара продержится долго, – сказала она, принимая от Гвеннол свою корзинку с рукоделием и берясь за работу.

– О да, госпожа моя, рыбаки так говорят, – ответила Гвеннол. – С их слов выходит, что это дурной знак.

Констанс, грозная матушкина камеристка, насмешливо хмыкнула.

– Если бы я получала золотую монету за каждый твой дурной знак, то стала бы уже богаче нашего герцога.

Я склонила голову к платку, который отделывала каймой, прислушиваясь к тихой, успокаивающей женской болтовне. Обволакивающее тепло лишало пальцы проворства, и я едва могла сделать следующий стежок.

Внезапно матушкины руки, признанные самыми умелыми в нашем хозяйстве, скользнули по игле, разорвав стежок на платке, который она вышивала для отца. Иголка воткнулась в палец, потекла кровь, и матушка выругалась, что случалось с ней крайне редко. Я вздернула подбородок, ладонь Элейн взлетела к губам, а ошеломленная Моргауза лишь уставилась на мать.

Однако та засмеялась и слизнула алую капельку с кончика пальца.

– Только не говорите герцогу. Он потом мне это всю жизнь припоминать будет.

В тот же миг в комнату, будто его позвали, вошел отец и с некоторым недоумением окинул взглядом наши улыбающиеся лица.

– На сегодня, моя леди, совет окончен, – обратился он к матери. – Если я тебе понадоблюсь, то буду на мысе с Иезавелью.

Иезавель была его любимой соколицей, крупным великолепным сапсаном, с таким совершенным телом и цветом оперения, что казалась написанной красками: отливающая синевой спинка, черно-белая грудь, ясные ониксовые глаза с золотым обводом. Отец сам пестовал ее с тех пор, как она еще птенцом была поймана в скалах Тинтагеля, и похвалялся всем, кто соглашался слушать, ее красотой, умом и безукоризненным послушанием. Такое имя он дал ей исключительно ради удовольствия произносить его при матушке, которая не переставала пенять ему, называя богохульником.

Вот и сейчас она перекрестилась и покачала головой, мягко произнеся:

– Что же ты такое говоришь, да еще при дочерях? Тебе за многое придется держать ответ перед Создателем.

Отец засмеялся:

– Ну так закажи по мне мессу, моя госпожа.

– Если бы я хоть на миг поверила, что это спасет тебя, – возразила матушка.

– Да уж. – Отец ласково посмотрел на нее. – Хотя я всегда высоко ценю твои попытки отвратить меня от грехов.

Матушка со смиренным благочестием склонила голову, а на губах ее заиграла легчайшая удовлетворенная улыбка.

Я как завороженная наблюдала за пикировкой, которую затеяли средь бела дня родители. Это была их игра, которой они часто развлекались, где она исполняла роль праведницы, а он – грешника. Матушка была предана церкви, но отца не слишком волновали как спасение, так и проклятие; его манеры и рисковые повадки уходили корнями к ирландским предкам, которые хоть когда-то и преклонили колена перед евангельской проповедью, но в сердце своем по сей день нет-нет да и обращаются к богине Туат Де.

– Мои госпожи, – с поклоном сказал отец, – если это всё, то желаю вам доброго дня.

– Не всё! – Я швырнула на пол шитье и бросилась к нему.

Отец помедлил в дверях.

– Морган Корнуолльская, – строго проговорил он, подняв темные брови над лазоревыми глазами, – чем могу служить тебе?

– Я хочу пойти с тобой и посмотреть на сокола, – выпалила я и вежливо добавила: – С твоего позволения, лорд-отец.

– Понятно. – Он взглянул на мать, которая лишь чуть пожала плечами, а потом снова на меня. На устах у него медленно зарождалась улыбка. – Очень хорошо, моя преданная дочь. Не будет вреда, если ты чуть пораньше начнешь учиться соколиной охоте, если только будешь внимательной и отнесешься к птице с уважением. Согласна?

После моего восторженного кивка он шагнул в сторону, пропуская меня, и двинулся по коридору, его руки свободно покачивались вдоль туловища. Я едва доросла ему до пояса и делала три шага, пока он делал один, но внутри себя с каждым шагом становилась все выше и выше: через двор, на соколятню, вперед и вперед, и когда мы вместе с сидящим на отцовской руке соколом достигли мыса, я думала, что вот-вот начну задевать небеса макушкой.

Моим отцом был Горлойс, герцог Корнуолльский. Сам он родился здесь, но его предки происходили из Ирландии. Это были древние гэльские вожди, которые отпугнули добравшихся до их берегов римлян и, как гласит молва, произошли от великанов.

Он познакомился с матушкой вскоре после того, как унаследовал титул и направил свои знамена на помощь ее отцу. Они являли собой разительный контраст: он – бывалый черноволосый воин, она – миниатюрная валлийская принцесса на десять лет моложе, вся светлая и нежная, как майский денек. Но он попросил руки Игрейны, ее отец дал согласие, и это стало хорошей партией для них обоих.