Читать онлайн Марк Заикин - Молодая кровь

Карфакс, 20 марта 2026 года. Ночь Равноденствия Тринадцатого Сезона

За кулисами Белого театра пахло лаком для волос и горячими лампами, и Сельма Ос думала о том, что мама сейчас, наверное, смотрит её с работы.

На рыбозаводе в Тромсё смена начиналась в четыре утра, но эфир шёл в два, и бригадир разрешил включить трансляцию на большом экране в столовой. Мама написала об этом днём: Все девочки с нашего конвейера смотрят. Аннелизе принесла торт. Я не плачу, честно. Три плачущих смайлика подряд. Сельма ответила сердечком и больше ничего не писала. Телефоны у победителей забрали ещё в полночь, вместе с часами и серьгами, и выдали взамен белые платья без карманов.

— Две минуты, — сказала девушка с гарнитурой. — Двадцатка, на линию.

Их было двадцать. Семь стипендиатов и тринадцать Наследников, все в белом, выстроенные по рейтингу за тяжёлым занавесом цвета слоновой кости. Сельма стояла четвёртой. Полгода назад, в сентябре, она сошла с Чёрного парома с одним рюкзаком и номером сто два в общей таблице, и над ней смеялись. Девчонка из Тромсё, которая чистила треску с четырнадцати лет и сдавала кровь с шестнадцати, потому что у матери позвоночник и долги. Потом было Испытание голосом, и она устояла, когда ломались наследники с тремя языками и личными тренерами. Потом Ледяной марш, где она пришла второй, не чувствуя ног. Теперь она была четвёртой из ста.

Рядом стоял Тобиас из Дома Нокс, Наследник из Женевы, первый в рейтинге. У него тряслись руки. Он поймал её взгляд и попробовал улыбнуться.

— Один из трёх, — сказал он шёпотом. — Ты считала, сколько нас на сцене?

— Двадцать.

— Значит, примерно тринадцать не встанут на третью ночь.

— Тобиас, — сказала Сельма. — Заткнись.

Он засмеялся, нервно и благодарно, и руки у него трястись перестали.

Она тоже знала статистику. Все знали. Продление переживает один из трёх. Это было в каждой статье, на каждой странице Lumen, в каждом ролике про Академию, и каждый год миллионы людей всё равно сдавали кровь, чтобы попасть в лотерею. Потому что один из трёх — это всё-таки один. Потому что выживший получал вечность, а семья выжившего — содержание от Дома до конца своих дней. Мама больше никогда не встанет в четыре утра. Ради этого можно было стоять за занавесом в платье без карманов и думать о тринадцати.

Занавес пошёл вверх.

Свет ударил так, что первые несколько секунд она ничего не видела. Потом проступил зал.

Белый театр был построен в форме раковины: ярусы поднимались вверх и внутрь, к куполу, а купол был стеклянный, и сквозь него над Карфаксом горело северное сияние, зелёное, широкое, лениво переливающееся, как будто его включили специально к эфиру. Может быть, так и было. В ложах сидели Вечные. Сельма видела их лица, бледные, одинаково спокойные, и иногда, когда кто-то поворачивал голову к свету, в темноте лож вспыхивали зрачки, зелёные и золотые, сотни крошечных огней. Внизу, в партере, сидели семьи Наследников, гости Домов, журналисты. Над сценой висели камеры на тросах, огромные, как хищные птицы.

— Дамы и господа, — сказал голос, и зал затих так, будто его выключили. — Друзья. Мир.

Жюльен Аргент вышел на авансцену в белом смокинге с золотой нитью. Ему можно было дать тридцать пять, у него была ямочка на подбородке и лучшая улыбка в мире, и Сельма знала, что голос, которым он сейчас говорит, слышат два миллиарда человек. В Тромсё, в Лагосе, в Сан-Паулу, в столовой рыбозавода. Голос заходил прямо в грудь, тёплый, и от него становилось спокойно и правильно, как дома. Это был дар Дома Аргент. На Испытании она научилась его различать, но сейчас не стала сопротивляться. Сейчас ей хотелось, чтобы было спокойно.

— Тринадцатый Сезон Академии Продления завершён, — сказал Жюльен. — Сто юношей и девушек со всех концов земли полгода доказывали, что достойны вечности. Двадцать доказали. Сегодня, в ночь, когда свет и тьма равны, они получат то, о чём человечество мечтало с тех пор, как впервые увидело смерть. Вечность доступна каждому. Сегодня она станет их.

Зал зааплодировал. Ложи — нет. Вечные не хлопают, Сельма заметила это ещё в первую неделю. Они просто смотрят.

Слуги в чёрном вынесли двадцать бокалов из тёмного стекла на серебряных подносах. За ними на сцену поднялись главы Домов, все пятеро. Сельма никогда не видела их вместе, никто не видел, кроме этой одной ночи в году. Северин Вей в алом. Конрад Тальмар, огромный, с лицом, будто вырубленным из дуба. Себастьян Аргент. Тихая маленькая женщина в чёрном, похожая на монахиню, и Сельма вдруг поняла, что это Мадлен Нокс, Старейшая, та самая, из ролика 2008 года, который показывают на уроках истории. И Леди Ингрид Корвин в серебристо-сером платье и длинных перчатках до локтя.

Корвин подошла к ней. Сельму распределили в Дом Корвин в сентябре, на Пробе, и полгода Леди Ингрид смотрела на неё издалека. Теперь она стояла совсем близко. Глаза у неё были серые, очень спокойные, и вблизи Сельма разглядела тонкую сетку морщин у глаз, которую не брал никакой грим. Странно. Ей говорили, что Вечные не стареют.

— Сельма Ос, — сказала Ингрид. Голос был тихий, но микрофон на тросе висел прямо над ними. — Тромсё. Дочь Марит. Ты очень хорошо прошла этот путь.

— Спасибо, Леди Корвин.

— Твоя мать будет обеспечена до конца жизни. Это обещание Дома. Мы помним.

Она взяла с подноса бокал и протянула его Сельме двумя руками, как протягивают ребёнку чашку. В бокале было тёмное, почти чёрное. Сельма почувствовала запах, медь и что-то сладкое, похожее на мёд.

Она подумала о маме. О спине, которую мама каждый вечер натирала мазью, о кофе в термосе, о торте, который принесла Аннелизе. Она подумала, что если не встанет на третью ночь, мама всё равно получит деньги, потому что «Дом обеспечивает семьи всех, кто прошёл до конца», это тоже было в правилах. Она подумала, что Тобиас был прав, но это уже неважно.

Она выпила.

Кровь была густая и тёплая, как будто только что из вены, и в первую секунду не было ничего. В горле стало горячо, потом холодно, и холод пошёл вниз, в грудь, к сердцу, и сердце сбилось, раз, другой, как мотор лодки, когда кончается бензин. Зал поплыл. Сияние над куполом стало ярче, зелёный свет залил всё. Она видела, как Ингрид Корвин смотрит на неё, внимательно, без улыбки, как смотрят на прибор, когда стрелка подходит к нужной отметке.

Сельма хотела сказать «мама», но губы уже не слушались. Последним она услышала голос Жюльена, тёплый, бесконечный:

— Третья ночь. Мы будем ждать вместе с вами.

Было темно, холодно и тихо.

Потом в темноте что-то ровно загудело. Низкий звук, как у холодильника в маминой кухне, только больше, глубже, и не один, а много, со всех сторон.

Сельма открыла глаза.

Перед лицом было стекло. Изогнутое, запотевшее изнутри от её дыхания. За стеклом плавал тусклый синеватый свет, и в этом свете она увидела потолок, низкий, каменный, сводчатый, с тёмными потёками. В руки ей что-то впивалось. Она скосила глаза: на сгибах обоих локтей, в венах, стояли толстые прозрачные трубки. По одной трубке из неё медленно уходило тёмное. По другой что-то возвращалось обратно, такое же тёмное, но гуще.

Она попробовала пошевелиться и не смогла. Тело было тяжёлым, чужим, как во сне, когда бежишь и стоишь на месте. Она попробовала закричать, и вышло только слабое сипение, от которого стекло перед лицом запотело сильнее.

Она лежала не одна. Сквозь стекло, повернув глаза до боли, она увидела слева такую же капсулу, а за ней ещё одну, и ещё. Ряд уходил в темноту. В ближней капсуле лежал кто-то с тёмными волосами, и на сгибе его руки, такой же худой и белой, тоже стояла трубка.

Над её собственной капсулой, на стекле, кто-то наклеил полоску белого пластыря. На ней чёрным маркером, аккуратным почерком было написано: 117.

Рядом с капсулой на металлической стойке стоял планшет. Экран светился. Наверное, его забыли выключить, или он светился всегда. На экране было открыто приложение Lumen, и шло видео.

На видео была Сельма.

Она стояла на террасе Серебряной башни, в белом свитере, с распущенными волосами, и за её спиной над фьордом горело сияние. Она смеялась. У неё был её голос, её ямочка на левой щеке, её привычка заправлять волосы за ухо, когда волнуется. Видео смотрели одиннадцать миллионов человек.

— Привет из Вечности! — сказала Сельма на экране и помахала в камеру. — Мам, я встала. Я встала, слышишь? Тут так красиво. Я тебе скоро позвоню, мне пока нельзя. Люблю тебя!

Под видео бежали комментарии. ОНА ВСТАЛА!!! Тромсё гордится! Сельма королева! Мама Марит плачет в прямом эфире, я не могу.

Сельма в капсуле смотрела на себя и не могла моргнуть.

Трубка на её левой руке тихо дрогнула, и тёмное потекло быстрее.