Читать онлайн Александр Гофман - Мораль. Сплоченность. Власть

© Гофман А.Б., 2026

Рецензенты:

доктор социологических наук, член-корреспондент РАН М. Ф. Черныш;

кандидат социологических наук, доцент О.А. Симонова

В этой книге я собрал некоторые свои статьи, главы в коллективных монографиях, воспоминания и интервью, опубликованные с 2013 по 2025 год. Конечно, они несут на себе печать своего времени, пусть и недавнего, но динамичного, напряженного и драматичного. Возможно, если бы я писал их теперь, они были бы несколько иными. Тем не менее я не посчитал нужным их «модернизировать», а внесенные все же в них некоторые редакторские изменения незначительны. Тексты расположены в хронологическом порядке, в том, в котором они создавались и публиковались. Объединяет их, несомненно, то, что по своему жанру они относятся к истории и теории социологии, то есть к тому жанру, которым я занимаюсь всю свою профессиональную жизнь.

Но, может быть, история и теория социологии – это не один, а два разных жанра? Думаю, так оно и есть. Но при этом следует уточнить: если это и так, то, во-первых, они друг без друга не существуют и существовать в принципе не могут; во-вторых, трудно, если не невозможно, сказать, где кончается один из них и начинается другой; в-третьих, нередко они полностью совпадают. Некоторые мои коллеги считают, что историки социологии, с одной стороны, и теоретики – с другой, отличаются друг от друга тем, что первые изучают и излагают чужие, уже готовые теории, а последние создают свои теории сами. На мой взгляд, они ошибаются, и здесь все не так просто.

Конечно, любой, даже совершенно невежественный, автор может сочинять какие-то свои, доморощенные теории, не ведая о других, и называть их социологическими. Но могут ли они считаться действительно теориями и социологическими? Ведь и то и другое задается, определяется тем, как до сих пор понималась социология, соответствуют ли они тому представлению, которое к настоящему времени сформировалось о том, какое знание трактовать как социологическое и теоретическое. А это значит, что наше представление о том, что есть социологическая теория, в значительной мере обусловлено тем, как мы понимаем ее историю. В противном случае мы бы не считали ее ни социологической, ни теорией и просто называли бы этот познавательный продукт как-то иначе.

Разумеется, изучение истории социологической мысли необходимо не для того, чтобы повторять уже известные истины. Наоборот, историко-социологическое невежество нередко как раз приводит к тому, что социолог их повторяет, думая, что создает нечто новое в познавательном процессе, превращаясь в невольного плагиатора или рождая своего рода бессознательные трюизмы. Или же он заблуждается, не подозревая о том, что эти заблуждения уже имели место в прошлом и осознаны в этом качестве. Тезис Германа Эббингауза о том, что «в психологии то, что верно, увы, не ново, а то, что ново, неверно», как мне кажется, довольно актуален для современной теоретической социологии.

Актуальность эта, на мой взгляд, во многом вызвана тем, что в настоящее время в мировой социологии, включая российскую, мы, к сожалению, наблюдаем пренебрежительное отношение к ее истории. Оно проявляется и в исследованиях, и в образовании, в их масштабе и значении, придаваемом историко-социологическому знанию. В этом я вижу одну из причин снижения профессионального уровня и общественного авторитета социологии как науки. Замечу, что недооценка истории своей дисциплины наблюдается не во всех социальных и гуманитарных науках; мы не видим ее, например, в психологии или в экономической науке. Между тем не случайно многие, если не все, классические творцы теоретической социологии были одновременно, в той или иной степени, ее историками, будь то Максим Ковалевский или Питирим Сорокин, Толкотт Парсонс или Роберт Мертон и многие другие. Возможно, современные социологи нередко игнорируют историю социологии потому, что опасаются сравнения с ее прошлыми достижениями, с классикой: ведь подобное сравнение может оказаться не в их пользу[1].

Пренебрежение историей социологии, с моей точки зрения, во многом вызвано тем, что социологи оказались в плену того самого культа настоящего, характерного для нашего времени, того наивного «презентизма», присущего модному сознанию, о котором мне приходилось писать ранее и о котором речь идет также и в этой книге. Кроме того, здесь, вероятно, сказывается также и специфическая «детская болезнь утилитаризма» в социологии, наивное представление о том, что чем меньше в науке истории и теории, тем она полезней.

История социологии – это основа ее коллективной профессиональной памяти. Амнезия, утрата памяти – серьезное заболевание, а профессиональную амнезию можно рассматривать как своего рода коллективное профессиональное заболевание. В науке, особенно социальной и гуманитарной, оно означает утрату ее достижений и необходимость заново пройти уже пройденный ею путь.

Социология, как и любая другая наука, невозможна без преемственности в своем развитии. Какие бы «разрывы» ни происходили в истории социальной науки, каким бы новатором и революционером в этой науке ни ощущал себя теоретик, он всегда, преднамеренно или нет, имеет дело с тем знанием, которое сформировалось до него. Им необходимо владеть не только для того, чтобы на него опираться, его развивать, но даже для того, чтобы его отвергать. В конце концов, история социологии необходима хотя бы для того, чтобы уметь отличить новое знание от старого, а это у современных социологов, плохо представляющих себе историю своей науки, получается далеко не всегда.

На мой взгляд, всемерное развитие истории социологии, как и неотделимой от нее социологической теории, сегодня чрезвычайно необходимо и в России, и во всем мире. Цель настоящей книги очевидным образом состоит в том, чтобы способствовать этому развитию. Ну а цель настоящего предисловия, и это также достаточно очевидно, – в том, чтобы содействовать достижению названной цели.

А для чего вообще пишутся предисловия к книгам? Думаю, их можно рассматривать как продолжения заголовков. Пишут их, по-видимому, для того, чтобы представить книгу, прояснить в ней, обосновать, истолковать, прокомментировать, рассказать читателю то, что по тем или иным причинам не вошло в основной текст книги. Иногда это делает сам автор (авторское предисловие), иногда кто-нибудь другой, кто имеет какое-то отношение либо к автору книги, либо к ее содержанию, либо к тому и другому.

В общем, смысл и предназначение такого жанра, как предисловие, более или менее ясны. И настоящий раздел безусловно представляет собой авторское предисловие. А что означает жанр «вместо предисловия» (или же близкие к нему «вместо введения» или «вместо вступления»)? Лично для меня этот жанр всегда был и остается несколько загадочным. Представим себе, например, что в какой-нибудь книге мы столкнемся с разделом, озаглавленным не «Глава седьмая», а «Вместо главы седьмой»: что бы это могло значить?

Уместно вспомнить в этой связи следующий эпизод из истории социологической мысли. Почти полтора столетия назад выдающийся российский социолог Петр Лаврович Лавров опубликовал рецензию на книгу другого российского социолога Евгения Валентиновича Де-Роберти, озаглавленную «Социология» (1880), кстати, первую книгу в мире с таким заголовком[2]. Рецензия была резко критической, и критика эта была, на мой взгляд, вполне справедливой[3]. Первый и последний разделы книги были названы автором соответственно «Вместо вступления» и «Вместо заключения». В связи с этим и учитывая, что книга, по мнению Лаврова, отличается пустословием и бессодержательностью, он иронически заметил, что уместней было бы озаглавить ее «Вместо социологии»[4].

Сегодня выражение «Вместо предисловия», так же, например, как и «Вместо послесловия», остается, по-видимому, столь же неясным, как и во времена Лаврова и Де-Роберти. Тем не менее я решился все же его использовать в этой моей книге применительно к двум ее разделам, которые следуют сразу за настоящим предисловием: в данном случае это мне кажется как раз уместным. Разделы эти я отнес к жанру «Вместо предисловия», поскольку речь в них идет о предметах, непосредственно не касающихся содержания настоящей книги, но в то же время имеющих к ней определенное отношение. Хотя они носят автобиографический и мемуарный характер, история и теория социологии в них так или иначе присутствуют. В разделе «Вместо второго предисловия» я рассказываю о своих замечательных учителях, а в разделе «Вместо третьего предисловия» речь идет о некоторых памятных для меня местах и временах, связанных главным образом с моими профессиональными, научно-познавательными интересами.

Эти два «вместо-предисловия», родившиеся когда-то из моих интервью, так же как и два собственно интервью, опубликованных в 2025 году, я решился включить в настоящий сборник текстов, поскольку его издание приурочено к моему юбилею. За содействие в подготовке этого издания я выражаю здесь глубокую благодарность Издательскому дому Высшей школы экономики.

Александр Гофман,

доктор социологических наук, ординарный профессор Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», главный научный сотрудник Института социологии ФНИСЦ РАН.

Москва, декабрь 2025 г.

Я всегда говорил своим друзьям и знакомым, что в жизни мне очень повезло с учителями. И, может быть, это одно из самых крупных везений в моей жизни: ведь учителей, как и родителей, мы чаще всего не выбираем. Этим, как и многим другим в жизни, распоряжается судьба. Учителя, как мне кажется, это не только те, кто непосредственно преподает определенную дисциплину, но и те, кто способствует формированию мышления и, шире, сознания, включая моральное сознание. В этом смысле в качестве учителя может выступить преподаватель любой дисциплины, да и вообще кто угодно, в зависимости от жизненных обстоятельств.

Во времена моего детства (1950-е годы) не было проблемы выбора школы. Тем более в Кишиневе – городе, где я рос. Я пошел в ближайшую школу, где учились мои товарищи и соседи, где училась и моя старшая сестра. Жил я в районе трущоб (впрочем, после войны весь город представлял собой трущобу). Водопровод находился на улице, довольно далеко от дома, а канализации не было вообще: после войны город был практически разрушен, и такое состояние этого района сохранялось очень долго (возможно, оно примерно такое же и поныне).

Теперь, ретроспективно оценивая то образование, которое я получил в этой кишиневской школе № 7, я вижу, насколько оно было качественным. Трехэтажное здание, в котором находилась эта моя первая школа, было совсем маленьким. Электричество в нем было, но оно часто выходило из строя, и тогда приходилось пользоваться свечами и керосиновыми лампами. Отопление в нем было печным. Школьный двор, который в детстве мне казался очень большим, оказался маленьким двориком, когда спустя годы я заглянул туда.

Тем не менее, несмотря на все бытовое убожество, на скуднейшую по теперешним, да и тогдашним меркам инфраструктуру, образование, которое я получил в этой бедной школе, было великолепным. Это относится, разумеется, не только ко мне, но и ко всем, кто в ней учился и хотел учиться. Индикатор этого качества прост и очевиден: многие ее выпускники поступали в вузы, в том числе в весьма престижные вузы Москвы и Ленинграда. Причина этого высокого качества тоже вполне проста и очевидна: там работали хорошие преподаватели (не все, конечно, но многие), которые серьезно относились к своему делу. На мой взгляд, они были на уровне преподавателей тогдашних вузов.