Читать онлайн К. Е. - Моя бессонница

К.Е.

МОЯ БЕССОННИЦА

Роман

Первое сообщение пришло, когда я сидела под столом.

За пять минут до этого я уронила флешку, полезла за ней и осталась на полу. Сверху лежал недописанный пробник. На стуле висела школьная юбка. Под батареей нашлась заколка, которую я считала потерянной с октября. Всё вокруг нашлось, кроме желания возвращаться к заданиям.

Телефон завибрировал в кармане.

«У тебя в рассказе девочка оставляет свет в прихожей. Она кого-то ждёт?»

Я проверила имя отправителя. Ноль. На фотографии — окно. Ни общих друзей, ни фамилии. Зато под сообщением была ссылка на мою запись в группе школьного литературного кружка.

Рассказ я выложила вчера. К утру у него было две отметки: от Полины и от руководительницы кружка. Я уже собиралась удалить его, но забыла пароль от страницы на ноутбуке. Иногда моя рассеянность приносила пользу.

«Она боится темноты», — ответила я.

«Тогда почему свет в прихожей, а сама она спит на кухне?»

Я перечитала вопрос. Потом открыла рассказ. Действительно, на кухне. Я помнила эту подробность: девочка не решалась войти в спальню, где ещё лежала чужая рубашка.

«Может, она сама не знает, кого ждёт».

«Вот теперь я понял».

Я вылезла из-под стола. На колготках остались две серые полосы, флешка нашлась в тапке. Я вставила её в ноутбук, но вместо пробника открыла страницу незнакомца. Три фотографии ночного города. На одной — трамвайные пути, уходящие в снег. Подписи отсутствовали.

«Ты из кружка?»

«Нет. Увидел запись».

«И решил написать автору замечание?»

«Вопрос. Замечания оставлю твоему редактору».

«У меня нет редактора».

«Тогда береги себя. Никто не остановит твои запятые».

Я улыбнулась и тут же перестала. Было неловко улыбаться одной в комнате человеку, у которого даже лица не было.

Мама постучала.

— Можно?

Я положила телефон экраном вниз.

— Да.

Она принесла чистое бельё и поставила стопку на кровать. Верхняя наволочка соскользнула. Я поймала её, мама поправила остальные.

— Как математика?

— Сейчас сажусь.

Мама посмотрела на открытый ноутбук. Я ждала замечания, но она только кивнула.

— Ужин через полчаса.

Когда дверь закрылась, я перевернула телефон.

«Извини, если отвлёк».

Я посмотрела на часы. До ужина оставалось двадцать восемь минут. Этого хватило бы на четыре задания первой части.

«Ты не отвлёк».

Мы проговорили до ужина. Потом я унесла телефон на кухню и положила на колено под столом. Мама рассказывала о женщине, которая весь день искала потерянные документы, а потом обнаружила их у себя в сумке. Я засмеялась не в том месте.

— Ты слушаешь?

— Да. В сумке.

Мама замолчала. Я подняла глаза, но она уже взяла свою тарелку.

Позже мне стало стыдно. Я помыла посуду, хотя была не моя очередь, и спросила, нашла ли та женщина всё остальное. Мама посмотрела на меня с удивлением.

— Она только документы и теряла.

Ноль написал в десять сорок: «Закончил читать второй рассказ».

Я стояла в ванной с зубной щёткой во рту. Пена капнула на экран. Пришлось вытереть телефон полотенцем.

«И сколько там запятых лишних?»

«Не считал. Там мальчик всё время говорит “ничего”. Ты специально?»

Во втором рассказе было меньше страницы. Я писала его после очередного звонка папы: он спросил, что нового, я ответила «ничего», и мы оба обрадовались, что можно закончить разговор без ссоры.

«Специально».

«Понятно».

«Что тебе понятно?»

Он ответил не сразу.

«Что иногда это самое длинное слово».

Я села на край ванны. В коридоре мама выключила свет. На часах было уже одиннадцать, но я не заметила, как прошли двадцать минут.

«А у тебя что нового?» — спросила я.

«Ничего».

Я рассмеялась. На этот раз не стала себя останавливать.

Когда мы попрощались, я вернулась к столу. Пробник лежал там, где я его оставила. В первом задании нужно было определить наименьшее значение. Я смотрела на условие и думала о человеке, который прочитал два моих рассказа до конца.

В полночь я закрыла тетрадь. На завтра оставалось ещё достаточно времени.

В половине первого ночи я должна была решать задачи по профильной математике. Вместо этого лежала на боку, прижимая телефон к подушке, и улыбалась экрану.

«Ты опять не спишь?»

Сообщение появилось от Ноля в 00:17. Он всегда писал так, будто видел меня сквозь темноту комнаты.

«Я вообще-то готовлюсь к экзаменам».

«В темноте?»

«У меня лампа перегорела».

«Мила, у тебя в сторис была лампа. И кот на ней. Кот выглядел бодрее тебя».

Я беззвучно засмеялась, чтобы не разбудить маму за стеной. Кота у меня не было. На фото была старая лампа соседки, а в сторис — чужой рыжий кот, которого я погладила во дворе. Нолю нравилось замечать такие мелочи. Он запоминал, что я не люблю звонки, что перед контрольными у меня леденеют пальцы, что я перечитываю одну и ту же страницу, когда нервничаю.

Мы переписывались почти два месяца. Никто из нас не называл это дружбой вслух, но я уже знала: если день вышел особенно тяжёлым, вечером я расскажу о нём Нолю. Он не перебивал, не советовал немедленно стать смелее, не говорил, что всё пустяки. Он просто оставался в диалоге, пока мне не становилось легче.

«Что случилось сегодня?» — спросил он.

Я посмотрела на раскрытый учебник. В задаче про поезд было три неизвестных, и ни одно из них не хотело находиться.

«Устала быть человеком, которому всё время говорят, что он может лучше».

Ответ пришёл не сразу.

«А ты сама чего хочешь?»

Я прочитала вопрос ещё раз. За окном гасли редкие окна соседнего дома. В моей комнате пахло пылью от батареи и яблочным чаем.

«Не знаю».

«Тогда давай хотя бы сегодня ничего от тебя не требовать».

Я закрыла учебник.

Наутро я проспала первый урок. Это была первая маленькая уступка бессоннице. Тогда я ещё не знала, сколько она попросит потом.

В первую субботу февраля я поставила таймер на двадцать минут. За это время собиралась закончить переписку, убрать телефон и открыть сборник. Таймер зазвенел, когда Ноль рассказывал, как в детстве запер себя на балконе.

«И сколько ты там просидел?»

«Пока соседка не заметила, что я показываю ей школьный дневник с надписью SOS».

«Почему дневник?»

«Тетрадь было жалко. Там были важные рисунки».

Я отключила сигнал.

Мама ушла в магазин. В квартире стало тихо; из кухни доносилось только гудение холодильника. Я сидела на ковре, прислонившись к кровати, и представляла маленького мальчика за стеклом. Мне хотелось спросить, какие у него тогда были волосы. Почему-то это показалось слишком личным.

Вместо этого я рассказала, как в третьем классе забыла стихотворение на школьном концерте. В зале сидела мама с камерой, а я смотрела на её красный огонёк и не могла вспомнить ни слова.

«Что сделала?»

«Придумала конец».

«Лучше настоящего?»

«В моём варианте берёза умерла».

Ноль прислал длинное голосовое. Я прижала телефон к уху, но там оказался только смех. Настоящий, неровный: сначала он пытался сдерживаться, потом перестал. Я тоже засмеялась, хотя история давно не казалась мне смешной.

Когда мама вернулась, я всё ещё сидела на полу. Она поставила пакеты у двери и попросила помочь. Я ответила «сейчас», допечатала предложение, подождала ответа. Из кухни донёсся звук упавшей банки.

— Мила!

Я выскочила в коридор. Мама стояла на коленях возле разбившейся банки огурцов. Рассол растекался под шкаф. Она не смотрела на меня.

— Принеси тряпку. И тапочки надень.

Мы убирали молча. Я держала пакет, она складывала осколки. На её пальце выступила кровь.

— Дай я.

— Уже всё.

Эти два слова прозвучали хуже замечания.

Вечером я написала Нолю, что сегодня больше не смогу разговаривать.

«Что-то случилось?»

«Нет. Надо заниматься».

«Тогда иди. Я никуда не денусь».

Я положила телефон на полку и открыла сборник. Через десять минут проверила экран. Через следующие пять — опять. Сообщений не было. Он сделал ровно то, о чём я попросила, и почему-то именно это мешало сосредоточиться.

Я решила четыре задачи. В пятой ошиблась в знаке и переписала всё заново. Внизу страницы осталось круглое пятно: я поставила туда чашку, пока читала его ответ. Обвела пятно ручкой, превратила в планету, рядом нарисовала маленькую ракету.

Потом сфотографировала.

«Долетела до пятого задания».

Ответ появился сразу: «Я же говорил, что никуда не денусь».

На следующий день я уже не ставила таймер.

В одиннадцатом классе время делится на «до пробника» и «после пробника». Учителя говорили об экзаменах так часто, что слово потеряло смысл и стало похожим на стук: сначала раздражает, потом начинаешь слышать даже в тишине.

Я сидела у окна, за третьей партой. В соседнем корпусе учились ребята из параллели, и иногда их выпускали на перемену во двор одновременно с нами. Я знала несколько лиц: высокий Дима Савин, его друг Антон, который смеялся громче всех, и Илья Ларин. Илья почти всегда молчал. Он носил тёмные толстовки и смотрел в телефон, когда другие спорили.

В тот понедельник я получила по математике тройку. Не трагедия, сказала учительница, если только не считать, что экзамен через несколько месяцев. Я сложила контрольную пополам и убрала в папку. Вечером Ноль спросил, как прошёл день. Я не стала говорить про оценку.

«Нормально», — написала я.

«Твоё нормально обычно означает что-то между пожаром и похоронами».

«Получила тройку».

Он прислал фотографию своей тетради: в углу была нарисована маленькая ракета с подписью «план спасения». Почерк на фото был размытым, будто он снимал на бегу.

«Это план для меня или для тебя?» — спросила я.

«Для того, кто первым сдастся».

Я улыбнулась.

На следующий день Антон что-то шепнул Диме в коридоре, и тот посмотрел на меня. Не просто скользнул взглядом — задержался, усмехнулся и отвернулся. Я решила, что на щеке осталось пятно от ручки. Проверила в зеркале в туалете. Ничего.

Когда я вернулась в класс, телефон коротко завибрировал.

«Иногда кажется, что все вокруг уже знают, кем станут, — написала я Нолю. — А я просто пытаюсь дожить до пятницы».

«Тебе не нужно знать всю жизнь. Можно выбрать следующий шаг».

Я тогда ещё не знала, что именно эта фраза однажды будет болеть сильнее остальных.

В четверг классная раздала нам листы с планом школьного проекта. Нужно было подготовить стенд о выпускниках, которые поступили в разные города. Она сказала, что каждый выберет одну историю и найдёт человека, готового ответить на несколько вопросов. Полина сразу ткнула пальцем в строчку с медицинским институтом.

— Вот эта девушка училась здесь, а теперь работает в Петербурге. Давай её возьмём.

— Ты уже решила, куда поступаешь? — спросила я.

— Я решила, что не хочу решать за один вечер. Это разные вещи.

Она сказала это спокойно, но я услышала раздражение. Последние недели я спрашивала её о будущем так, будто правильный ответ мог избавить нас от перемен. Полина сложила лист пополам и убрала в папку.

Мне досталась история выпускника, который вернулся в наш город после университета. Я должна была написать ему. Само слово «написать» почему-то вызвало у меня улыбку. Я тут же открыла переписку с Нолём.

«Нам задали проект о будущем», — отправила я.

«И что ты выбрала?»

«Человека, который уехал и вернулся».

«А ты бы вернулась?»

Я не знала. В нашем городе было всё знакомое: остановка с продавленным сиденьем, школьный двор, булочная на углу. Но знакомое иногда становилось тесным. Мне нравилось думать, что где-то есть место, где никто не знает, что я однажды получила двойку за контрольную и плакала в туалете.