Читать онлайн Кирилл Борджия - Нагая смена

Клуб стоял в подвале доходного дома на Садовой — там, где тротуар ещё помнит булыжник, а фасады помнят лепнину, и где днём пахнет кофе из кофейни на углу, а ночью — духами и дымом, и ещё чем-то сладковатым, что не назовёшь, но что оседает на пальцах, если провести ими по перилам. Вывески не было. Только латунная табличка у двери, маленькая, как визитка, и на ней — камелия, выгравированная тонкой линией, и под ней — ничего, ни слова, ни буквы. Табличка была старой, но не обветшалой: её чистили, и она блестела в свете фонаря так, будто её только что протёрли бархаткой.

Фотограф нашёл дверь не сразу. Он прошёл мимо дважды — сначала по чётной стороне, потом по нечётной, — и только на третий раз заметил табличку, и то потому, что она блеснула, когда он повернулся. Он остановился, посмотрел на камелию, потом на свои часы. Было без пяти семь. Он не опаздывал, но и не спешил.

Садовая ещё не проснулась для ночи: магазины закрывались, кафе гасили витрины, редкие прохожие шли быстро, подняв воротники, будто торопились домой. Он нажал на кнопку звонка — старую, латунную, с облупившейся краской, — и услышал, как где-то в глубине, за дверью, отозвался колокольчик. Не электрический, а настоящий, с язычком. Звук был короткий и чистый, как капля, упавшая в воду.

Дверь открылась через минуту. На пороге стояла женщина.

Она была высокой — почти одного роста с ним, — и держалась так, как держатся люди, выросшие в доме, где умели держать спину. Платье на ней было длинное, тёмно-зелёное, с длинным рукавом и высоким воротом, и сидело оно так, как сидят вещи, сшитые на заказ: не облегая, а обозначая. Волосы — тяжёлые, чёрные, с проседью у висков, которую она не закрашивала, — были уложены короной, и в этой короне была видна рука: не парикмахера, а её собственных пальцев, привычных к шпилькам. От неё пахло не духами, а чем-то другим — тёплым, чистым, вроде выглаженного льна и чуть-чуть горьковатого, как кожура мандарина.

Ей было тридцать четыре, и она была красива той красотой, которую замечают не сразу, а потом уже не могут не замечать. Крупные черты — нос с горбинкой, широкие скулы, тяжёлые брови, — и глаза, тёмные, внимательные, с той хитринкой, которая бывает у людей, много видевших и ничему не удивляющихся. Губы — полные, чуть подкрашенные, — и подбородок, чуть тяжёлый, который она держала высоко. На шее, у самого ворота, билась маленькая жилка, и по ней одной можно было понять, что она волнуется, хотя лицо её оставалось спокойным.

— Вы фотограф, — сказала она. Не спросила — сказала. Голос был низкий, с лёгким акцентом, который она не прятала. — Здравствуйте. Я Нино. Заходите, у нас тут не жарко.

Он шагнул за порог, и дверь закрылась за ним с мягким стуком, отсекая улицу, шум, вечер. В прихожей было сумрачно и прохладно. Пахло камнем и воском.

Из прихожей в зал вела узкая лестница — ступени из старого камня, стёртые посередине, — и перила из кованого железа, холодные на ощупь. На стенах висели фотографии: чёрно-белые, в тяжёлых рамах, — женщины в длинных платьях, женщины с веерами, женщины у шеста. На одной — совсем старой, с трещиной по диагонали, — стояла женщина, очень похожая на Нино, только старше, и держала руку на плече девочки лет десяти, с двумя косичками. Девочка смотрела в камеру серьёзно, без улыбки, как смотрят дети, которых долго просили не вертеться.

— Это моя мама, — сказала Нино, перехватив его взгляд. — И я. Тысяча девятьсот девяносто восьмой год.

— Здесь?

— Здесь. — Она чуть улыбнулась. — Я выросла в этом зале. Я делала уроки за барной стойкой. Я знаю каждую трещину в этом паркете.

Она шла впереди, и каблуки её стучали по камню, и в этом стуке была та уверенность, с какой ходят по собственному дому. Лестница повернула, и они вышли в большое помещение с низким потолком и бархатом по стенам.

Было темно. Только несколько ламп горели над сценой, и в их свете было видно сцену — невысокую, деревянную, с шестом по центру, — и бархатные диваны вдоль стен, и бар в глубине, с полками, уставленными бутылками. Пахло духами, старым деревом и чуть-чуть — пылью, которую не вытирали неделю. Бархат на диванах был тёмно-красным, почти бордовым, и в тех местах, где на него падал свет, казался раненым.

— Садитесь, — сказала Нино, указывая на диван. — Я расскажу вам, зачем вы здесь.

Она села напротив — в кресло, прямо, не откидываясь, — и положила руки на колени. И он увидел, что руки у неё красивые: длинные пальцы, коротко остриженные ногти, тонкая золотая цепочка на запястье. И ещё — кольцо на безымянном пальце, старое, с камнем, который потускнел от времени. Она держала руки неподвижно, но пальцы её жили: то сжимались, то разжимались, словно она что-то считала про себя.

— Клуб закрывается, — сказала она. — Через неделю. Здание продано. Здесь будет… — она повела рукой, — …не знаю. Кофейня. Или магазин. Или ещё что-нибудь.

— Почему?

— Потому что я одна. — Она сказала это просто, без жалости. — Мама умерла три года назад. Сестра уехала в Тбилиси. Я осталась. Я тянула, сколько могла, — она чуть усмехнулась, — а потом поняла, что не могу больше. Ночью — работа. Днём — бухгалтерия. И так — двадцать лет.

Она помолчала. Потом посмотрела на сцену.

— «Камелия» — это женское дело. Моя бабушка открыла его в шестьдесят девятом. Потом мама. Потом я. — Она чуть улыбнулась. — Три поколения. А четвёртого не будет. У меня нет детей.

— Жаль.

— Жаль. — Она кивнула. — Но не об этом речь. Я хочу, чтобы остались фотографии. Не глянец, не реклама. А… — она поискала слово, — …люди. Я знаю, что вы снимаете. Я видела ваши работы. Вы умеете смотреть.

— Умею.

— Тогда слушайте условия. — Она подняла палец. — Съёмка — один вечер. Сегодня. Девушки заходят по одной. Танцуют. Вы снимаете. Потом — общий кадр. Всё.

— Хорошо.

— И ещё. — Она посмотрела на него. — Я останусь одетой. Я не танцую. Я — хозяйка. Я не раздеваюсь перед камерой.

Она сказала это ровно, без вызова, но в голосе была та твёрдость, которая не требует подтверждения. Он кивнул.

— Понял.

— Вот и хорошо. — Она встала. — Тогда я пойду скажу девочкам, что вы приехали. А вы пока располагайтесь.

Она вышла, и каблуки её стукнули по камню лестницы. Он остался один.

Он встал, прошёлся по паркету — тот скрипел в двух местах, у сцены и у бара, — и поднялся на сцену. Шест был старый, латунный, с потёртостями на месте, где его держали руки. Он потрогал его — холодный, — и подумал, что за двадцать лет этот шест держал, наверное, сотни женщин. Латунь была отполирована до блеска, но в тех местах, где пальцы сжимали её крепче, остались вмятины, как следы на песке.

Сцена была невысокой — сантиметров сорок, — и дерево на ней было тёмное, натёртое, с длинными царапинами, которые не убирали, а, наоборот, полировали. В углу сцены стоял маленький столик — для реквизита, — и на нём лежали забытые вещи: веер, перчатка, шпилька. Веер был раскрыт, и на нём была нарисована ветка с розовыми цветами; перчатка была чёрная, шёлковая, с растянутыми пальцами; шпилька — простая, железная, с потускневшей головкой.

Он спустился и прошёл к бару. За стойкой было темно, но он разглядел полки: бутылки, бокалы, старый телефон с диском. На стене висели часы — большие, с маятником, — и они шли, и тикали, и в этой тишине тиканье было единственным звуком, кроме скрипа паркета. Маятник ходил туда-сюда, туда-сюда, и в его ходе было что-то гипнотическое, как будто он отсчитывал не секунды, а что-то другое — то, что нельзя вернуть.

Он вернулся к дивану и сел. Диван был мягкий, продавленный, и в нём пахло пылью и старым бархатом. Он положил камеру на колени и стал ждать.

Нино вернулась через десять минут. С ней была девушка — высокая, с длинными ногами и точёными плечами, в чёрном платье, которое облегало её так, как облегает вода. Платье было коротким, и под ним угадывалось тело — не худое, а крепкое, ладное, как у человека, который много двигается и мало ест.

— Это Карина, — сказала Нино. — Она первая.

Карина посмотрела на него — прямо, спокойно, — и чуть улыбнулась. Улыбка была не приветливая, а деловая: как у человека, который знает, зачем пришёл, и не ждёт от этого ничего, кроме работы.

— Здравствуйте, — сказала она. Голос у неё был чуть хрипловатый, как будто она только что проснулась или, наоборот, давно не спала.

— Здравствуйте.

Нино посмотрела на них обоих — и вдруг улыбнулась, и улыбка была тёплая, неожиданная, совсем не та, что раньше.

— Ну, — сказала она. — С богом.

И ушла. Каблуки её стукнули по камню лестницы и стихли.

Он остался с Кариной в пустом зале. Она стояла у сцены, и свет из-под потолка ложился на её плечи, и он увидел, что она красива той красотой, которую не портит даже усталость: длинные ноги, тонкая талия, маленькая грудь, точёные мышцы, — и волосы, тёмные, гладкие, стянутые в низкий узел. Под глазами у неё были тени, и на левой щеке, у самой скулы, — маленькая родинка, похожая на крошку шоколада.

— Ну что, — сказала она. — Начнём?

Он поднял камеру. В видоискателе она была другой — не усталой, а сосредоточенной, как будто готовилась к прыжку.

И вечер начался.

А в зале ещё пахло духами и старым деревом, и часы тикали, и маятник ходил туда-сюда, туда-сюда, — и в этом тиканье было что-то от обратного отсчёта. Неделя до закрытия. Вечер до конца. И двенадцать девушек, которые ещё не знали, что скажут сегодня.

Нино стояла на лестнице — он видел её силуэт в проёме, — и смотрела в зал, и в её глазах было что-то, чего он не мог прочитать. Может быть, жалость. Может быть, гордость. Может быть, страх. Потом она повернулась и ушла наверх, и каблуки её стихли окончательно.

А он поднял камеру и сделал первый кадр.

Карина стояла у шеста, положив на него руку, и смотрела не в камеру, а мимо — в тёмный зал, в пустые диваны, в бар, где горела одна лампа. И в её позе не было ни вызова, ни кокетства — только привычка. Привычка стоять так, чтобы тебя видели, и в то же время не видеть никого.

— Знаете, — сказала она, — я здесь восемь лет. Я знаю этот шест лучше, чем своего мужа.

— У вас есть муж?

— Был. — Она усмехнулась. — Он не знал, где я работаю. Я говорила: «В ресторане». Он верил. А потом узнал — и ушёл. — Она пожала плечами. — Ну и ладно.

Она оттолкнулась от шеста и прошла по сцене — легко, по-кошачьему, — и он снимал её, и в этих кадрах было что-то, чего он не видел в других клубах: не пошлость, не глянец, а работа. Настоящая, тяжёлая, каждодневная работа. Пот на висках, напряжённые мышцы, привычка держать спину.

А потом она остановилась и посмотрела на него.

— Слушайте, — сказала она. — А можно я сначала просто постою?

— Можно.

И она стояла — в свете лампы, у шеста, — и молчала. И он снимал. Так начался вечер.

Карина стояла у шеста, положив на него ладонь, — не держась, а просто положив, как кладут руку на плечо старого знакомого, с которым давно не о чем говорить, но и расстаться жалко. Он снимал её в этой тишине, и в кадре было видно то, что он заметил сразу: она не позирует. Она отдыхает. Плечи опущены, спина чуть ссутулена, и в этой сутулости было больше правды, чем во всех её отточенных движениях.

— Восемь лет, — сказала она наконец, не поворачивая головы. — Вы знаете, что это такое? Восемь лет — это больше, чем школа. Больше, чем институт. Я здесь дольше, чем где бы то ни было. Дольше, чем жила с мужем. Дольше, чем помню себя до замужества.