Читать онлайн Людмила Речина - Стол для троих

Старые семейные обещания редко лежат в аккуратной коробке. Чаще они прячутся в привычном проходе, чужом ключе, заборе, который все давно перестали замечать, и работе, которую один человек считает подарком, а другой — долгом.

Эта история — о мастере, умеющем исправить трещину в дереве, но не сразу понимающем, что человеческую несправедливость нельзя зашлифовать до красивого вида. Чтобы исполнить обещание умершего отца, ему придётся выяснить, кому оно помогало, кому мешало и имеет ли сын право продолжать его прежней ценой.

Здесь нет простой границы между хорошими родственниками и плохими соседями. Есть три семьи, один участок и взрослые люди, которым придётся назвать свою выгоду прежде, чем сесть за общий стол.

В мастерской после отца осталось слишком много карандашей.

Антон находил их везде: на полке с банками морилки, за ухом старого рубанка, в кармане синего халата, который всё ещё висел возле двери. Короткие, обструганные ножом, с плоскими боками, чтобы не укатывались с верстака. Виктор Речкин никогда не покупал коробку целиком. Брал по два в хозяйственном, один сразу точил, другой оставлял про запас, а потом забывал, куда положил запасной.

За три недели после похорон Антон собрал девятнадцать штук. Складывал в жестяную кружку с отколотой эмалью и каждый раз злился, словно отец нарочно продолжал занимать место.

В понедельник утром в кружку упал двадцатый карандаш. Антон нашёл его под листом фанеры, которым был накрыт дальний верстак. Фанера лежала неровно, одним углом упиралась в стену. Он потянул её на себя, приготовившись увидеть обрезки, но под ней оказалась столешница.

Она занимала почти весь верстак. Дубовые доски, склеенные в широкий щит, были стянуты четырьмя поперечными рейками. Один край отец уже обвёл плавной линией, другой оставил прямым, с засохшими каплями клея. По поверхности шли мелкие следы рейсмуса, а ближе к середине темнел сучок размером с пятирублёвую монету. Работа была не брошена — остановлена. Это различие Антон видел сразу. Брошенное мастер убирает с рабочего места или валит в угол. Остановленное оставляет так, чтобы вернуться после обеда.

Антон положил ладонь на дуб. Дерево было холодным. В мастерской пахло пылью, железом и сырой травой из открытой форточки. Раньше к этим запахам примешивался табак: отец не курил внутри, но приносил дым на одежде. Теперь табака почти не осталось, только халат возле двери ещё хранил слабый, горький дух.

— Ну и что это у нас? — спросил Антон.

Он говорил вслух не от одиночества. Так было проще отделить вещь от человека. Пока столешница оставалась отцовской, к ней нельзя было прикасаться без разрешения. Стоило назвать размеры, породу дерева, степень готовности — и она становилась обычным заказом.

Длина — два метра сорок два сантиметра. Ширина — метр без трёх миллиметров. Толщина — сорок два. Для дома слишком большая, для мастерской неудобная. Под такой стол нужно просторное помещение или навес. Антон достал рулетку ещё раз, будто цифры могли измениться, потом заметил на торце три короткие риски. Отец отмечал так детали, которые должны были сойтись в одном изделии: одна риска на первой, две на второй, три на третьей. Но здесь все три стояли рядом.

Он вспомнил летнюю кухню на даче.

Кухня была сложена из старого кирпича ещё до его рождения. Три семьи пользовались ею так давно, что никто не мог толком объяснить, кому принадлежит постройка. У Речкиных хранилась связка ключей, у Сафроновых — посуда и газовая плитка, у Лапиных — занавески, скатерти и привычка устраивать там августовские обеды. Когда Антон был мальчишкой, взрослые садились за два составленных стола. Между ними всегда оставалась щель. Стакан, поставленный неудачно, заваливался набок, крошки падали на пол, а дети пинали друг друга под столом, пользуясь прикрытием досок.

Виктор много раз обещал сделать один большой стол. Обещание было из тех, которые произносят без срока: после сезона, зимой, когда разгребу заказы, как достану сухой дуб. За годы оно стало семейной шуткой. Потом семьи начали приезжать реже, дети выросли, старики умерли, а кухня запиралась на всё более ржавый замок. Антон решил, что стол так и остался одной из отцовских фраз.

Оказалось, нет.

Под столешницей он нашёл пакет с чертежами. На плотной обёрточной бумаге отец нарисовал основание: две широкие опоры, соединённые продольной царгой, и раскосы, чтобы стол не шатался на кирпичном полу. Размеры были проставлены аккуратно. Возле каждой цифры стояла галочка. В углу — буквы «Л. С. Р.» и дата: шестое мая.

Шестого мая отец ещё ездил в мастерскую один. Антон ругал его за это по телефону, потому что после больницы Виктору велели не поднимать тяжёлое. Отец отвечал, что только проверит сушилку, и неизменно добавлял: «Я же не дурак». Через девять дней его увезли снова. Вернуться он уже не успел.

Антон сел на табурет. Ноги табурета были разной длины, и тот качнулся. Отец собирался починить его лет пятнадцать.

На чертеже имелся список деталей. Заготовки для ножек, судя по отметкам, лежали на верхнем стеллаже. Антон посмотрел туда и увидел четыре тёмных бруса. Значит, материал был весь. Работы — недели на две, если заниматься вечерами. Можно было закончить быстрее, но спешить с дубом после долгого хранения не стоило. Он менял влажность медленно и за чужую торопливость мстил трещинами.

Антон развернул последний лист. Это оказался не чертёж, а смета, сложенная вчетверо. На лицевой стороне отец записал стоимость крепежа, масла и доставки. Цену дуба перечеркнул: материал, видимо, был его. На обороте синим карандашом стояло:

«Трём семьям. Поставить в кухню до осени. Деньги не брать. Обещал».

Ни подписи, ни объяснения.

Антон перечитал записку и провёл большим пальцем по слову «обещал». Синий грифель немного размазался. Отец сильно нажимал на карандаш, поэтому буквы продавили бумагу. Даже если стереть запись, след остался бы.

Телефон зазвонил на подоконнике. Антон не взял сразу. Звонила Лиза, и это было непривычно: дочь предпочитала писать сообщения, короткие и точные, словно за каждый лишний вопрос с неё брали деньги.

— Пап, ты в мастерской?

— А где мне ещё быть?

— Дома. Есть. Спать. Иногда люди так делают.

— Я утром приехал.

Он посмотрел на часы и увидел половину второго. Утро прошло незаметно.

— Бабушка спрашивает, когда мы разберём дедовы вещи, — сказала Лиза. — Я могу приехать в субботу. Если тебе нормально.

После похорон мать Антона уехала к сестре в город и отказывалась возвращаться в дачный дом. Вещи Виктора оставались в шкафах, в мастерской и в старой «Ниве», припаркованной под навесом. Антон каждый день переносил что-нибудь с места на место, но ничего не выбрасывал. Даже пустую пачку таблеток нашёл в ящике и положил обратно.

— В субботу нормально.

— Правда нормально или ты говоришь «нормально», чтобы потом ходить с лицом мученика?

— Лиз.

— Всё, поняла. Не начинаю.

Антон снова посмотрел на записку. Ему захотелось сразу рассказать о столе, потому что Лиза любила дедовы вещи, если от неё не требовали восхищаться ими. В детстве она делала уроки в мастерской, сидя на мешке со стружкой. В шестнадцать сама собрала книжную полку. Виктор потом всем говорил, что внучка пойдёт по его рукам. Лиза поступила на архитектурный, а дед счёл это просто длинной дорогой обратно к столярному делу.

— Нашёл кое-что, — сказал Антон.

— Документы?

— Столешницу. Отец делал большой стол для кухни на участке. Для всех трёх семей.

В трубке стало тихо. За окном проехала машина, шины зашуршали по гравию.

— И что ты будешь с ней делать?

Вопрос показался неправильным. Слишком простым.

— Закончу, конечно.

— А семьи просили?

— Тут записка. Он обещал поставить до осени.

— Он обещал, — повторила Лиза.

Антон поднялся с табурета.

— Что значит этот тон?

— Ничего. Я спрашиваю: ты им позвонишь сначала?

— Позвоню.

— Хорошо. В субботу приеду к десяти. И, пап, не поднимай столешницу один.

— Она на верстаке.

— Это не ответ.

— Не буду.

Он завершил разговор и несколько секунд держал телефон в руке. Лиза умела одним вопросом превратить понятное дело в сомнительное. Конечно, стол следовало закончить. Незавершённая работа была хуже долга: долг можно вернуть деньгами, а незавершённое изделие молча показывало, где именно у человека кончилось время.

И всё же дочь была права насчёт звонка.

Антон начал с Сафроновых. Номер Олега он не нашёл и позвонил Галине. Она ответила после третьего гудка, шумно, будто бежала к телефону из другого конца дома.

— Антон? Что случилось?

— Ничего не случилось. Я про дачу.

— С мамой всё хорошо?

— Хорошо. Галя, отец делал стол для общей кухни. Большой дубовый. Я сегодня нашёл заготовку и записку.

Она не переспросила, какой стол. Сразу выдохнула:

— Всё-таки начал.

— Ты знала?

— Знала, что собирался. Мы ещё весной разговаривали. Он размеры приезжал снимать. Я думала, потом не успел.

— Не успел. Но почти всю столешницу склеил.

— Вот ведь Виктор Петрович.

Она произнесла имя мягко, и Антон почувствовал благодарность, будто Галина похвалила не отца, а его самого.

— Я закончу, — сказал он. — Поставлю до осени, как записано.

— Подожди. Ты сначала приезжай. Там теперь не так просто.

— Что не просто?

— Нина опять с проходом. И колышки какие-то появились. Олег говорит, геодезисты ходили. Я не хочу по телефону, мы всё равно в субботу будем.

— Какие колышки?

— Красные, с ленточками. Один прямо возле сирени. Ты приедешь — увидишь. Кухню надо открыть, там после дождей, наверное, сырость. Только ключ у тебя?

Ключ висел в мастерской на щите с инструментами. Длинный, чёрный, с овальной головкой. Отец подписал бирку печатными буквами: «КУХНЯ». Антон видел его каждое утро и ни разу не задумывался, почему общий ключ хранится у Речкиных.

— У меня. В субботу привезу.

— Нине сам позвонишь?

— Позвоню.

Галина помолчала.

— Она на Виктора Петровича сердилась. Ты не принимай сразу на свой счёт.

— За что?

— Пусть сама скажет. Я не хочу между вами бегать.

После разговора Антон снял ключ со щита и положил рядом с запиской. Потом нашёл в телефоне Нину Лапину. В последний раз они говорили два года назад, когда у Лапиных сорвало ветку яблони на крышу кухни. Нина попросила лестницу, Антон привёз, а отец потом неделю ворчал, что лестницу вернули в глине.

Нина ответила сухо:

— Слушаю.

— Это Антон Речкин.

— Я вижу.

— Я нашёл в мастерской стол. Отец делал для общей кухни. Хотел уточнить, нужен ли он вам по-прежнему.

Он повторил Лизин вопрос почти дословно и сам это заметил.

— Стол?

— Дубовый. На три семьи. Есть записка, что обещал поставить до осени.

Нина коротко усмехнулась, но веселья в этом звуке не было.

— До какой осени?

— Думаю, до этой.

— А остальное он не записал?

— Какое остальное?

— Значит, не записал.

Антон сжал край верстака.

— Нина, если у вас претензии к отцу, скажите прямо. Его нет, но работу я могу закончить.

— Вот именно, Антон. Работу. Вы всё считаете работой: доску подогнать, петлю переставить, забор на полметра сдвинуть. Потом выходит гладко, крепко, и как будто никто никому ничего не должен.

— Я не понимаю, о чём речь.

— В субботу приезжайте с ключом. Вера тоже будет. Посмотрите на новый кол.

— Галина сказала про какие-то колышки. Кто их поставил?

— Люди, которые верят бумаге больше, чем памяти. Вам это должно понравиться.

Она отключилась.