Читать онлайн Леся Шу - Не оборачивайся

Тимми Роуэн пропал в четверг, а узнал я об этом только в пятницу утром, потому что в Честерс-Милле новости ходят медленно, если это не чей-то развод или чей-то самогонный аппарат.

Я стоял у гаража и пил кофе из термоса, когда подъехал пикап Ларри Пью и Ларри сказал мне через окно:

— У Роуэнов мальчишка не вернулся.

Вот так. Не «пропал». Не «потерялся». «Не вернулся». Как будто он уходил куда-то по делу и задержался. Как будто у пятилетнего ребёнка могут быть дела.

Я вылил кофе в траву.

К девяти утра у поворота на лесовозную дорогу стояло машин сорок. Кто-то привёз термосы, кто-то — бутерброды, кто-то — собак. Мужчины в камуфляже, женщины в куртках поверх халатов, подростки, которые пришли посмотреть. Так у нас ищут: половина ищет, половина смотрит, и все потом говорят, что были там.

Дейл Холланд стоял на капоте своей машины с мегафоном, который не работал, и поэтому просто кричал.

— Разбиваемся на группы по шесть! Северная сторона — до ручья! Южная — до ЛЭП! Никто не идёт один!

Я подошёл к нему. Дейл был мне должен четыреста двадцать долларов за замену коробки передач ещё с марта, и мы оба об этом знали, и оба об этом молчали, как два взрослых человека.

— Где искать-то, Дейл?

— Везде, Фрэнк.

— Это не ответ.

Он посмотрел на меня. У него были глаза человека, который не спал и не собирался спать.

— Ищи везде, — сказал он тихо. — Пожалуйста.

Вот это «пожалуйста» мне не понравилось больше всего. Дейл Холланд не говорит «пожалуйста». Дейл Холланд говорит «сделай». Дейл Холланд говорит «не учи меня». Дейл Холланд говорит «я тут шериф двадцать два года».

Мы пошли на северную сторону. Шесть человек: я, Ларри, двое парней с лесопилки, женщина по фамилии Оден, которая всё время крестилась, и мальчик лет семнадцати в наушниках, которого, кажется, никто не звал.

Мэйбл я оставил дома. Она бы не прошла. Ей одиннадцать, и задние лапы у неё как у восьмидесятилетнего мужика.

Через сорок минут мы нашли куртку Тимми Роуэна. Синюю, с машинкой на груди. Она висела на ветке — не лежала, а именно висела, аккуратно, как в магазине. Расстёгнутая. Целая. Сухая.

Ларри сказал:

— Это хорошо. Значит, он где-то рядом.

Я не сказал ничего, потому что думал другое. Я думал: почему она сухая, если мы третью неделю живём в дожде. Я думал: почему она висит. Я думал: ребёнок пяти лет не расстёгивает куртку и не вешает её на сук на высоте своих глаз. Он её сбрасывает. Он её бросает. Он её теряет.

А ещё я думал, что мысль про «хорошо» никогда в таких случаях не бывает правильной. Ни разу в жизни.

Мы искали до темноты. Я прошёл, наверное, восемь миль. Я выкрикивал его имя, пока не охрип. Я смотрел под каждый куст, в каждый овраг, за каждое поваленное дерево. Ничего.

К шести часам Дейл снова собрал всех у поворота и сказал, что на сегодня хватит. Что утром будет вертолёт. Что из Огасты приедут кинологи.

А потом добавил:

— Скорее всего, мальчишка где-то спрятался. Дети боятся наказания. Он выйдет сам.

Никто не спросил, какого наказания может бояться пятилетний ребёнок. Никто не спросил, где он может спрятаться в лесу, который мы прочесали трижды. Никто не спросил ничего.

Мы разошлись по машинам.

По дороге домой я увидел, как Линда Роуэн стоит на крыльце своего дома. Она не плакала. Она держала в руках резиновый сапожок. Один. Левый.

И смотрела в сторону леса так, как будто ждала, что лес ей что-нибудь ответит.

Дейл Холланд приехал ко мне в гараж в субботу вечером, когда я уже закрывался.

Он не позвонил. Он просто встал в дверях — большая тёмная фигура, которая загораживает свет, — и сказал:

— У тебя выпить есть?

Это был плохой знак. Дейл Холланд пьёт два раза в год: на Рождество и когда ему очень плохо. Рождество было далеко.

Я достал из-под верстака бутылку «Джима Бима», которую держал для клиентов, которые платят наличными и хотят поговорить. Мы сели на два старых стула. Мэйбл подошла, обнюхала его ботинки и легла у двери, глядя на улицу. Это тоже был плохой знак. Мэйбл не любит Дейла.

— Собаки ничего не нашли, — сказал он.

— Я знаю.

— Вертолёт ничего не нашёл.

— Я знаю, Дейл.

— Кинологи. С Огасты. Двое. Из Портленда ещё один, он в понедельник приедет.

— Дейл.

Он посмотрел на меня.

— Что ты хочешь мне сказать?

Он отпил прямо из горла. Много. Слишком много.

— Сколько лет было Полли Гарденер? — спросил он.

У меня в животе что-то медленно перевернулось. Как будто кто-то взял и повернул.

— Кто?

— Полли Гарденер.

— Дейл, я не знаю никакой Полли Гарденер.

Он засмеялся. Нехорошо. Горлом.

— Конечно, не знаешь. Никто не знает. В этом весь смысл, Фрэнк. В этом всё, сука, смысл.

Я молчал. Я выучил одно правило за сорок три года жизни в маленьком городе: если человек говорит тебе что-то важное, не перебивай его. Перебьёшь — закроется. Дашь молчанию поработать — вывалит всё.

Он вывалил.

— Моему брату было семь. В шестьдесят первом. Он пропал в октябре. Мать мне сказала, что он уехал к тётке в Бангор. Я был маленький, я поверил. Я поверил, Фрэнк. Мне было четыре года. Я поверил, что у меня есть тётка в Бангоре.

— Дейл…

— У меня нет никакой тётки в Бангоре.

Он допил бутылку и поставил её на пол. Мэйбл подняла голову и посмотрела на него. Я первый раз в жизни увидел, как Мэйбл смотрит на человека как на врага.

— И знаешь, что самое смешное? — сказал Дейл. — Я тебе это сейчас рассказываю, и мне легче. Впервые за шестьдесят лет мне легче. Вот так, Фрэнк. Вот так всё это работает.

— Что работает?

Он встал. Он покачнулся, но не сильно. Он был из тех, кто пьёт много и всё равно держится прямо, потому что внутри у него стержень из чего-то очень твёрдого и очень старого.

— Ищи его сам, — сказал он. — Не жди меня. Я тебе официально говорю: если утром в воскресенье его не найдут — в понедельник я закрываю поиски.

— Ты не можешь закрыть поиски ребёнка.

— Ещё как могу. — Он надел кепку. — Пиши заявление в Огасту, если хочешь. Я даже дам тебе бумагу.

У двери он остановился.

— Фрэнк.

— Что.

— Ты в лесу ничего… не находил?

Мэйбл зарычала. Тихо. Первый раз за девять лет.

Я посмотрел на Дейла Холланда. Я посмотрел на человека, который знает мой город лучше меня, который держит его в руках двадцать два года, который сейчас стоит передо мной пьяный и просит меня соврать.

И я соврал.

— Ничего.

Он кивнул. И вышел. И через минуту за окном завёлся двигатель его машины.

Мэйбл смотрела на дверь ещё минуты две после того, как звук пропал. Потом легла и положила голову мне на ботинок.

Я сидел в тёмном гараже и думал о красном ботинке, который оставил на крыльце.

И о том, что ночью он снова может быть там.

Я не спал.

Ну, то есть спал, но плохо — тем поверхностным сном, когда мозг продолжает работать, а тело просто лежит с закрытыми глазами и притворяется. Я слышал каждый скрип половиц, каждый вздох ветра под сайдингом, каждый щелчок холодильника на кухне. Дом ночью — это не тишина. Дом ночью — это оркестр из тысячи мелких звуков, которые днём ты не замечаешь, а в три часа ночи они звучат как шаги в коридоре.

Мэйбл спала у кровати. Я слышал её дыхание — старое, свистящее, с присвистом в лёгких. Иногда она вздрагивала во сне. Иногда рычала. Иногда просто тяжело вздыхала, как человек, которому всё это надоело.

Стук раздался в двадцать минут четвёртого.

Не в дверь. Не в окно спальни. В стекло гостиной — с той стороны, где крыльцо. Три удара. Пауза. Три удара. Пауза. Как будто кто-то отрабатывал ритм, который ему когда-то показали.

Мэйбл не шевельнулась.