Читать онлайн Вячеслав Лебединский - Обременённый ужасом

«Если человек прожил успешный деятельный день и успел насладиться заслуженным положительным отдыхом, значит, бремя смерти не сможет затмить его ценность жизни. Это и есть прекрасный день. К этому нужно стремиться и с этим нужно смериться, потому что это передел и выше головы не прыгнешь».

Выдержка из разговоров главврача Дмитрия Яковлевича Волевого и Олега Сурдина.

1

Прибытие.

Бывает, что-то гложет человека, как измучившийся голодом хищник бедную кость, что-то подначивает портиться настроению, а что, – не знает. Нет настроения – нет сил. Нет сил – нет желания действовать, и из нутра поднимается огромный и томительный соблазн от всего отмахнуться... И забыться, не вмешиваясь в течение жизни, до которой тебе нет дела по причине незаинтересованности. Тогда-то понимаешь, что с тобой что-то не так, и это что-то рядом, но оно неосязаемо, как звук или ненастная и приставучая дума, что въелась в мозг и не хочет тебя, не добив, оставить.

Всё это можно сказать о Олеге Сурдине, покусывающего губы, мнущего в руках бумажник и временами посматривающего в иллюминатор «Боинга 737».

«Надоело всё», – частенько всплывала у него назойливая, как комар, мыслишка.

С виду могло показаться, что он любуется с умопомрачительной высоты красотами пробегающими деревенскими домами, какими-никаким хибарками, стремительными речками и внушительными скалами – но это не так. Свой долгий взгляд, который выражали карие глаза, наполненные не то робким сожалением, не то тупой болью, он старался не задерживать на людях. «Не оценят», – понимал он. Признаться, Олег, стоя поутру у зеркала, и на себя-то посматривал с неохотой, как на чужого; ему не нравился этот взгляд, он был ему как бы враждебен, и мужчина не знал, из-за чего он так смотрит.

Мужчина уж давно отсидел мягкое место и, протяжённо вздыхая, сокрушался ожиданием посадки.

«Ну когда же?»

Больше всего на свете этот человек, сидя рядом с иллюминатором, из которого открываются захватывающие дух пейзажи, которые, впрочем, ему быстро наскучили, страшился, как бы динамик не возвестил о проблемах с самолётом. Этот человек так трясся за свою жизнь, которая, впрочем, раздражала его, цепляющегося за своё какое-никакое существование, что временами мог сойти за ненормального.

Ненормальность проявлялась в реакции на окружающее. Он доконал свои обкусанные губы, с омерзением и самоотречением слизывая с них мельчайшие капельки крови; его левая рука, впившись в ручку кресла, была напряжена уже больше сорока минут, и он не желал её отпускать, думая, что благодаря этому одному, этой мнимой поддержке, самолёт не устроит подлянку, не затрясётся, не разобьётся всей тяжестью о землю и продержится.

Он в сотый раз брал и открывал бумажник, доставал из паспорта фотографию семьи, и его навещала невольно трогательная улыбка, которая с виду могла показаться исключительно глупой. Так он позволял себе улыбался только тогда, когда видел счастливую светловолосую жену Веру и сыновей-подростков Кирилла и Андрея, сфотографированных им в парке у аттракциона «Колокольчик».

– Ничего, я ненадолго, – прошептал он.

– А? Что вы сказали?

По левую руку Олега находился рыжеватый попутчик, который только что очнулся, сонно и заинтересованно посмотрев на него, словно бы в чём-то эдаком подозревает.

– Да я так, сам с собой разговариваю.

– А-а-а, ну это с каждым бывает. Эх… – попутчик потянулся в разные стороны, с хрустом размял шею и признался: – Один чёрт сон не в руку.

– Что вам привиделось?

– Ха-ха… Будто бы я осмелился выйти из самолёта и пошёл по длинному мосту, который с обвалился вместе со мной. Потом я долго падал и… Проснулся.

– Сны – пеной полны, – отозвался Олег.

– Да, здесь есть зерно истины. Вы, что же, читали Гофмана?

– Пару книг. Убивал время.

– Послушайте, а куда вы, если не секрет, направляетесь?

Олег вздохнул:

– В Воронеж.

– Да это же очевиднее некуда. А поточнее? Вы как-то прячете взгляд, словно бы что-то утаиваете. Наверняка скрываете что-то интересное.

– К чему это любопытство?

– Видите ли, я журналист, это у меня выработанная часть характера.

– Хорошо, я скажу. Моё место назначения – психиатрическая лечебница имени Николая Эйзенлора. Довольны?

– Но вы же шутите, так? – спросил попутчик, внимательно вглядываясь в карие глаза Олега, будто бы он в силах отыскать в них подсказку. – Так?

– Нисколько.

– Но и я туда же направляюсь! – радостно воскликнул журналист.

– В самом деле? Что ж, хорошо. Теперь понятно, почему для меня к аэропорту вызвана машина. Значит, поедем вместе.

– Можно узнать ваше имя?

– Я Олег Сурдин, а вы?

– А я Афанасий Вискус. Однако, приятно! Ну вы, наверняка, не по душевным терзаниям решили туда заглянуть, да?

– Я аудитор.

– Ого. Вы же, наверняка, тоже всякое разное слышали о лечебнице?

– Например?

– Ну… Интернет так и кишит разными зловещими историями о полоумных пациентах, которые на деле обычные люди, но которых довела до ручки тамошняя обстановка. Сколько всего ужасающего всплывает, и так изо дня в день!

– Ну-ну…

– Вот, к примеру, перед тем, как заснуть, я прочесал всемирную сеть про эту многострадальную лечебницу и нашёл информацию, что там ставят эксперименты над бессознательными пациентами, над теми, кто и пикнуть не посмеет, или же уже никак не сможет. Пишут, якобы под лечебницей расположен медицинский комплекс-бункер, куда вход, ясное дело, строго воспрещён. – журналист звучно щёлкнул пальцами. – Сопоставим это с исчезновением людей в Воронеже и тем, что, возможно, там и вправду ведутся эксперименты, и, сами понимаете, эта зловещая тайна топором повиснет в воздухе. Да я уже по вашему каменному лицу вижу, что вам такие бредни смешны, так? А что, если хоть доля этой информации – не вымысел?

– Понимаете ли, Афанасий, – сказал Олег, – Люди насмотрелись фильмов ужасов и наигрались в хорроры, вот и фантазируют. Мне думается, ничего особенного там нет.

– Ну, посмотрим. В любом случае, кажется, мы идём на посадку.

И вправду, «Боинг» начал снижаться, прорезая ватные облака своей громадой. Олег в последний раз оглядел свысока мелколесье и близящуюся длинным прямоугольником посадочную полосу аэропорта, после, вздохнув, почувствовал лёгкую тряску: шасси самолёта заскользили по бетону.

Захватив свой скромный багаж в виде одного протёртого коричневатого портфеля, повидавшего не одно поколение Сурдинов, Олег вместе с пассажирами и журналистом спустились по трапу.

На дворе стояла бодрящая осенняя погода; дул лёгкий ветерок, чуть прохладный, но освежающий своим воздухом, которым так и хочется пресытиться.

Небосвод, нависший над аэропортом, словно бы взгрустнул и помрачнел, не пропуская живительные лучи светила.

Выйдя из аэропорта, Олег и Афанасий не без труда отыскали на стоянке поджидавшую их «Волгу». Водителем оказалась интеллигентного вида разговорчивая женщина, которой удавалось во время поездки как мастерски разгорячить мимолётную и словно бы несущественную беседу, так и с интересом и жаром хитро завернуть её и обратить в запоминающуюся.

А тем временем путь пролегал по пригороду, а оттуда продолжился по дремучему лесу, озолоченному солнцем, одержавшему верх над непогодицей. Водитель без умолку тараторила, впрочем, у неё был певучий голос и её было приятно слушать хотя бы от вселенской скуки, что пристала к аудитору, как ребёнок с надоедливым вопросом. Олег чувствовал себя отчего-то беспокойно, словно бы в нём боролись два человек, первый из которых говорил, что он занимается нелюбимым делом, а второй твердил своё, убеждая, что грядёт что-то значимое, что эта поездка не будет так проста, как ему думается. Последняя мысль потому появилась на свет в душе аудитора, что он стал чувствовать в себе нечто ощутимо нарастающее, некую нелюбовь к происходящему и то, что он близок к месту, где он при всём желании не сможет остаться, как и обычно в своей жизни, равнодушным.

– Чёрт возьми, я уж думал, мы сегодня не доедем, – пробормотал он.

За контрольно-пропускным пунктом, который они миновали, показав документы охране, громоздилось величавое трёхэтажное здание. Как втихомолку намекнул Афанасий, лечебница была огорожена не простой стальной решёткой, а под напряжением, чему всецело поверил Олег. Когда они распрощались с водителем и вышли на свежий воздух, то дошли до кованых ворот, на которых вольно расположилось с десяток крупных воронов.

Птицы, распиливая аудитора своими чёрными глазами, неотрывно и безмолвно проводили его взглядами, заставив невольно поёжиться.

Над головами пришедших тревожно прогудел электронный звонок. Ворота автоматически отворились. Перед ними более близко предстала лечебница, где на потрескавшейся и обвалившейся штукатурке стен цвета серо-безжизненного, как бы дымчатого и непримечательного, можно было рассмотреть, что само здание смастерено из крупного камня. Некоторые окна, из которых выглядывали люди, были зарешечены на совесть.

Они ближе и словно бы нехотя (как бы для проверки реакции зачем-то поглядывая друг на друга) приблизились к зданию, откуда в сопровождении докторов в белоснежных халатах, лихо развевающихся на ветру, вышел возрастной мужчина крепкого телосложения в тёмном пиджаке и таких же брюках. Он кивнул и провозгласил:

– Добро пожаловать! Как я понимаю, вы оба нагрянули с проверкой? Что ж, быть посему. Моё имя Дмитрий Яковлевич Волевой. Могу я узнать ваши имена?

И репортёр и аудитор представились и пожали руку мужчине, чьё рукопожатие было сухим и сильным. Мужчина хлопнул себя по высокому лбу и с улыбкой добавил:

– Ох, простите, совсем запамятовал. Я так часто представляюсь людям, что порой лишний раз забываю об этой необходимой формальности. Я главврач.

Олег не мог не заметить, что глаза Дмитрия светились ясно-нефритовым оттенком, и будто бы излучали заинтересованность, которая свойственна человеку значимого возраста и профессии.

От вышедшего из-за деревьев солнца русые с лёгкой проседью волосы главврача по благородному зазолотились. Главврач с минуту обговорил интервью с журналистом, после чего оставил его с наиболее словоохотливыми молодыми докторами, которые тут же наладили с ним контакт, ведя по вымощенной щебнем дорожке куда-то за лечебницу.

Аудитор начал придирчивый осмотр здания с сумеречного и еле освящённого холла, обширного помещения, где у правой стены высились чемоданы и сумки с продуктами, несомненно, принесёнными родными пациентов, которые теми не до конца забыты. Они дошли до вестибюля, и Олег немало поразился масштабам этого здания, потолок которого был достаточно высоким, чтобы не раз обратить на это обстоятельство внимание. Там они заглянули в приёмно-проверочную, где он спешно дважды расписался, сделал ошибку и начал по новой, словно бы подгоняемый своим неспокойным ритмом.

Они прошли в ближайший из длинных коридоров, где на желтоватых, как масло, стенах красовались картины с умиротворяющими пейзажами заснеженных гор, лесных косогоров и озёр. На подоконниках притаились полузавядшие растения, до которых, как думал Олег, никому не было ни дела, ни времени.

Конечно, следующего, попав в психиатрическую лечебницу, аудитор никак не мог избежать. Он увидел нескольких болезненно подвывающих и бубнивших себе под нос проклятья пациентов, бесцельно шатающихся по коридорам, то и дело друг на друга натыкающихся. Они были приодеты по лёгкому в серые одежды, которые своей монотонностью никак не могли запомниться; одежда как бы обезличивали людей, почти неотличимых друг от друга.