Паршивое семя - страница 5

Дом старика был большим, несмотря на единственный этаж, и держался неплохо для своего возраста. Но время оставило отпечатки: потемневший кирпич местами порос мхом, крыльцо с облупившейся краской прогибалось под порывами ветра, а шиферная крыша, заваленная сухими листьями с огромной яблони, висела над домом, как старая шляпа, потерявшая форму. Ржавчина на железных воротах не просто покрывала металл — она пожирала его, медленно, как голодная тварь. На ветру все железные части стонали: скрип ворот, дребезжание рам, шатание флюгера сливались в хаотичную мелодию — протест дома, не желавшего пускать чужаков.

Марина невольно задержала взгляд на яблоне: её ветви тянулись к дому, будто защищали его, а несколько яблок всё ещё держались на ветках — упрямые огоньки, бросившие вызов времени. На секунду внутри шевельнулась такая же упрямая надежда: Катя здесь, всё в порядке. Но холодный ветер тут же сдул её, прихватив с собой и остатки уверенности. Марина плотнее запахнула куртку, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок — не от ветра, а от самого места, будто оно знало, что она пришла зря, и заранее насмехалось над её надеждой.

Отперев скрипучую дверь, она крикнула имя подруги. Тишина ответила эхом — гулким, пустым, будто дом не просто молчал, а старательно выталкивал любой звук наружу, не желая удерживать в себе даже голос. Коридор встретил холодом и запахом сырости и старой древесины; толстый слой пыли хранил отпечатки давно прошедших дождей. Казалось, что пыль здесь не оседала, а нарастала, слой за слоем, как память о годах, когда дом оставался один. Марина подобрала рюкзак и прошла в гостиную.

Здесь время остановилось: высокий шкаф с приоткрытыми дверцами, за которым пылились книги и потрескавшиеся статуэтки; диван с продавленными подушками; кресло с порванной обивкой. На подлокотнике лежала забытая пожелтевшая газета — Марина запомнила её, зачем-то запомнила: заголовок стёрся, но остались жирные чёрные буквы, похожие на кляксы. Она провела пальцем по бумаге — та рассыпалась в труху, словно сама пыталась исчезнуть, стереть своё существование. В центре комнаты стоял деревянный стол, а на выцветшем персидском ковре пролегли три длинные складки, придававшие пространству ощущение беспорядка, будто кто-то в спешке хватал край ковра и так и оставил его смятым.

Спальня оказалась ещё хуже. Кровать с продавленным матрасом, из которого выглядели ржавые пружины; накренившийся комод с застрявшим ящиком; шкаф со старыми книгами — у некоторых обгорели страницы. Рядом валялись обрывки бумаги и пустые бутылки с неразличимыми этикетками. Здесь не заходили годами. Марина присела на край кровати, и пружины отозвались жалобным скрипом, будто сами просили не тревожить их. Она потрогала матрас — он был сухим, но пах затхлостью и чем-то кисловатым, как будто дом медленно гнил изнутри.

Она обошла все комнаты, заглянула в каждый угол. Никого. Пыль лежала ровным слоем, и нигде не было ни следа, ни намёка на то, что здесь недавно кто-то ходил. Даже паутина висела так, будто её не тревожили годами. В какой-то момент Марина поймала себя на том, что прислушивается не к звукам, а к тишине, пытаясь уловить в ней хоть намёк на присутствие Кати — шорох, скрип, дыхание. Но дом был мёртв, и эта мёртвость давила сильнее любого крика.

В прихожей она остановилась перед зеркалом в потемневшей раме. Стекло покрывала тонкая плёнка пыли, и собственное отражение казалось размытым, чужим — будто она смотрела на кого-то другого, кто пришёл сюда по ошибке. На мгновение ей показалось, что за её плечом мелькнуло движение, но, обернувшись, она увидела лишь тень от рамы, пляшущую на стене. Сердце забилось быстрее, и Марина резко выдохнула, приказывая себе не поддаваться панике.