Пентименто - страница 3



У дальней стены, там, где стояла «Дама», находился человек.

Он стоял спиной, в светло-сером пальто, не снятом, и держал в вытянутой руке узкий фонарик; свет скользил по живописи медленно, под острым углом — так светят не для того, чтобы рассматривать картину, а для того, чтобы увидеть её рельеф: фактуру, кракелюр, движения кисти. Человек смотрел на синее платье так, как не смотрят случайные люди: не оторваться, не дышать. И Вера, которая в первый миг почувствовала холод между лопаток — чужой, ночью, у картины, — во второй миг забыла про страх, потому что увидела, что рука у человека с фонариком не дрожит, а свет идёт по канве кракелюра, как по карте.

— Закрыто, — сказала она.

Человек обернулся неторопливо, как оборачиваются люди, которых никогда никуда не опаздывают. Лет под сорок, тёмный, высокий; лицо из тех, что забываются, пока не встретишь взгляд: взгляд был не гостевой, хозяйский.

— Закрыто после одиннадцати, — сказал он. — До одиннадцати здесь работает реставратор.

— Реставратор закончила в восемь. Что вы делаете с картиной?

— Смотрю. — Он вернул свет на полотно, как будто разговор был между делом. — Свет у вас в хранилище для такого дела слишком плоский. Кто проектировал?

— Государство, — сказала Вера. — В семидесятые. Подойдите от картины на шаг. Вы дышите на лак.

Он действительно сделал шаг назад, ровный, без обиды, и это почему-то разозлило её больше, чем если бы он полез спорить.

— Вы из фонда, — сказала она. — Куратор. Я вас ждала в среду, сегодня — вторник.

— Я приехал сегодня. — Он убрал фонарик, и Вера увидела у него в другой руке тонкую папку. — Раевский. Глеб Аркадьевич. Вы Панина.

Она кивнула и заметила, как у него на одно мгновение — на полсекунды, не больше — остановилось лицо. Будто он держал в руках что-то и обронил, и успел подхватить прежде, чем это упало.

— Паниных много, — сказала она.

— Да, — согласился он. — Много.

Секунду они смотрели друг на друга через расстояние, на котором обычно знакомятся. Потом он открыл папку и сказал тоном, которым диктуют условия не потому, что им приятно, а потому что так дешевле для всех:

— Договор фонда с музеем вы, полагаю, ещё не читали. Я вам перескажу. Срок: реставрация завершена и картина доставлена в Москву к первому октября, с запасом на хранение и осмотр. Отчётность: недельная, на моё имя, с фотофиксацией каждого этапа. Технологические исследования — рентген, микробиология, отбор проб — только по письменному согласованию со мной. И расписание ваше, моё и картины отныне общее: я остаюсь в городе на весь срок.

Вера слушала и чувствовала, как с каждым его предложением внутри поднимается ровная, очень знакомая усталость. Так говорили не с мастером. Так говорили с исполнителем, которому не доверяют заранее, на всякий случай, из принципа.

— Рентген, — повторила она. — Почему нельзя?

— Потому что картина уже вывезена из зала, где ей было плохо, в хранилище, где ей хорошо, и я не собираюсь гонять её по области ради исследований, результаты которых всё равно никто не прочтёт.

— Результаты прочту я, — сказала Вера. — Без рентгена я не могу составить программу укрепления кромок. Не могу оценить состояние грунта под записью. Не могу… — она осеклась, потому что поняла, что спорит не о технике, а о праве. — Господин Раевский, я не подписывала договор с фондом. Подписывала его музей. Что именно вы мне запрещаете?