Читать онлайн Aleksandr Demidov - Писано в Казани

Александр Демидов

Писано

в Казани

Исторический детектив

Серия «Подьячий Ершов»

Книга четвёртая

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Листов набралось на мешок. Ершов не думал, что их столько. Он вынимал их из сундука пачками, перевязанными мочалом, и пачки были разные: весенние, тонкие, на дешёвой бумаге, которую он покупал у разносчика по десять денег за десть, и летние, толще, исписанные с обеих сторон, потому что бумага кончилась, а ехать за новой было некогда. Были листы, сложенные вчетверо, мятые, носившиеся за пазухой. Были листы с пятнами: от свечи, от квасу, один — от мёда, с Бакалды, и к этому листу до сих пор прилипала мелкая солома.

Акулина стояла над ним и смотрела, как он укладывает.

— Это всё ты написал?

— Я.

— За одну весну?

— За весну и за лето.

Акулина покачала головой.

— А я думала, ты по ночам молишься, — сказала она. — Свечи-то. — Она посмотрела на мешок. — Мешок мой не потеряй. Он из-под муки. Хороший.

Ибрагим ждал на крыльце. Он посмотрел на мешок, но ничего не спросил, и они пошли вдвоём к кремлю, по первому льду на лужах, который хрустел под ногами, как сухари. Было рано, ещё серо, и над Кабаном стоял туман.

В приказной избе было непривычно. Дьяк сидел не на своём месте, у печи, а у окна, где дуло, и был зол. На его месте, у печи, за его столом, сидел Пасынков. Перед ним горели две свечи, восковые, и лежали стопкой какие-то книги из ларей, и Ершов понял, что Пасынков сидит тут не первый час, может, и всю ночь.

— Свечи свои, — сказал Пасынков, не поднимая головы. — Не бойся. — Он перевернул лист. — Принёс?

Ершов поставил мешок на лавку. Ибрагим остался у двери.

Пасынков поднял голову и посмотрел на Ибрагима.

— Это кто?

— Толмач, — сказал Ершов. — Ибрагим. Со мной ходит.

— Татарский?

— Татарский. Чувашский. Черемисский. Мордовский немного.

— А польский?

— Нет, — сказал Ибрагим сам.

Пасынков посмотрел на него ещё немного.

— Пусть подождёт, — сказал он Ершову. — На дворе.

Ибрагим вышел. Ершов видел через окно, как он сел на колоду у коновязи, достал из-за пазухи горсть орехов и стал щёлкать. Дьяк у окна тоже это видел и посмотрел на Ершова так, будто это Ершов придумал Пасынкова.

Пасынков развязал первую пачку.

Он читал не так, как читают дьяки. Дьяки читают сверху, начало и конец, а середину берут на веру, потому что середина у всех одинаковая. Пасынков читал всё. Медленно, по строчке, иногда возвращаясь, и не шевелил губами, как губной, и не водил пальцем, как Ибрагим. Он просто смотрел на лист, пока лист не кончался, и потом клал его направо, лицом вниз, и брал следующий.

Ершов сидел на лавке напротив и смотрел, как его листы ложатся лицом вниз.

Это было странно. Он писал их для дела, для себя, для губного, а теперь их читал человек, которому не было дела ни до арзамасца, ни до водолива, ни до мёда в бочках. Человек, который искал в них не убийцу, а его, Ершова. Кто был рядом, когда он писал. Кто мог прочесть через плечо. Кому он сказал то, что потом написал.

Ершов вдруг стал вспоминать, что там, в этих листах, кроме дела.

— Это что? — сказал Пасынков.

Он повернул лист к Ершову и показал пальцем. На поле, сбоку, крупно, как он теперь писал, стояло: «Акулине за свечи — 4 деньги. Не забыть».

— Долг, — сказал Ершов.

— Отдал?

— Отдам.

Пасынков кивнул и положил лист налево. Налево он клал немного. Ершов не понимал, по какому порядку.

Дальше пошло медленнее. Пасынков дошёл до сличения на струге и читал его долго, дважды, потом достал из-за пазухи свою бумагу, ту, что вчера держал в горнице у воеводы, развернул и положил рядом.

— Слушай, — сказал он. — Это из Посольского приказу перевод. Слово в слово, как в польском. — Он прочёл, ровно, без выражения: — «А у них же в Казани подьячий приезжий, тот, что у мельника меру поверял и что арзамасского человека с беглым сличал. Пишет всё, что слышит, и что написал, того не марает, хотя бы и против себя. Таких у них мало. От него держаться подале».

Он поднял глаза.

— Это тебя, — сказал он.

Ершов молчал.

— Держаться подале, — повторил Пасынков. — Тебя, Ершов, польский король боится. — Он подумал. — Ну, не король. Кто-то, кто королю пишет. — Он сложил бумагу. — У нас так не хвалят.

— Это не похвала.

— Это лучше похвалы, — сказал Пасынков. — Это опись. — Он положил бумагу обратно за пазуху. — «Хотя бы и против себя». Это откуда он знает? Что ты против себя не марал?

Ершов подумал.

— На струге. Я Фомкины слова записал, как он сказал. «Убью». Губной хотел, чтоб я не писал. Я написал. При всех.

— При всех — это при ком?

Ершов стал называть. Пасынков взял чистый лист, свой, и стал записывать за ним. Губной. Дьячок губной. Кормщик Пахом. Рыжов. Гордей, покойный. Фома, теперь Никита. Ярыжки, сколько их было, человек двадцать. Аграфена Петровна, Кондратьева. Тихон, её приказчик. Люди на берегу.

— На берегу — сколько?

— Не считал.

— Плохо, — сказал Пасынков без упрёка, как говорят про погоду. Он посмотрел на список. — А мельник? Мельник тоже знает, что ты меру поверял.

— Мельник по-польски не пишет.

— Мельник не пишет, — согласился Пасынков. — А кому мельник сказал? — Он отложил перо. — Ты, Ершов, думаешь, что ищешь, кто писал. А ты ищи, кто слушал. Писать — это потом. Сперва слушать.

Он взял следующую пачку.

К полудню дьяк ушёл обедать, громко, так, чтобы было слышно, что он уходит, и не вернулся. Ибрагим на дворе доел орехи и стал ходить вдоль коновязи, туда и обратно, и лошади поворачивали за ним головы. Ершов сидел на лавке. Ему никто не велел сидеть, но никто и не отпускал.

Пасынков дошёл до лета.

Летние листы были хуже. Летом Ершов писал быстро, на коленке, на берегу, при ветре, и многое писал для себя, сокращая, так что потом сам с трудом разбирал. Пасынков разбирал. Иногда спрашивал: это что? Ершов объяснял. Это Онуфрий-перевозчик. Это сторож с колотушкой. Это у Ковалихи щи. Это я думал, что Харитон врёт, а потом выяснилось, что врёт иначе.

На одном листе Пасынков остановился и долго смотрел на поле.

— А это?

Ершов наклонился. На поле, кривовато, видно, на весу, стояло: «А. П. сердится. За струг. Права».

Ершов почувствовал, что у него горят уши. Он не помнил, когда это написал. Он вообще не помнил, что писал такое.

— Это к делу? — спросил Пасынков.

— Нет.

— А записал.

— Записал.

Пасынков посмотрел на него, и Ершов в первый раз увидел у него на лице что-то, кроме усталости. Не усмешку. Что-то вроде любопытства.

— Ты и это не вычёркиваешь, — сказал Пасынков.

Он положил лист налево.

Ещё через пачку он остановился опять. Этот лист был с того дня, когда уходил струг: Ершов узнал его по пятну, это тогда Ондрюшкина кошка вырвалась и пробежала по листам. Почерк был торопливый. Список: кого сняли со струга, кого оставили. Ниже — Аграфенин счёт, переписанный с её доски: шестнадцать дней, двадцать два ярыжки, рубль семьдесят шесть. И ещё ниже, тесно, последней строкой, куда уже еле влезло:

«При К. на берегу баба в литовском платье. Писала ей на колене, на бумаге, не на доске. Рука скорая, чистая».

— Это кто? — спросил Пасынков.

Ершов долго смотрел на строчку.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Видел раз. На Бакалде, когда струг уходил. При Аграфене Петровне стояла. Писала ей.

— Из полону?

— Должно быть. Иная откуда?

— Что писала?

— Не знаю. Я не подходил.

— А записал, — сказал Пасынков.

— Записал. Она быстро писала. Я подумал: хорошая рука. И записал.

Пасынков положил лист налево. Сверху на него положил ещё один, тот, что с «А. П. сердится», и посмотрел на оба.

— Кондратьева, — сказал он. — Солью торгует.

— Солью.

— Письма в Нижний пишет?

— Пишет. Соль в Нижний возит. В Соликамск пишет, соль берёт.

— Сама пишет?

— Сама считает, — сказал Ершов. — Пишет ли сама — не знаю.

Пасынков ничего не сказал. Он взял свой лист, на котором был список, и приписал внизу два слова. Ершов не видел, какие.

Ближе к вечеру пришёл лекарь. Его прислал воевода, потому что Пасынков, как сказал лекарю воевода, кашлял ночью в горнице так, что слышно было через стену. Лекарь был высокий, сутулый, с длинным носом и с мешочком на поясе, и говорил по-русски хорошо, только слишком правильно, будто читал.

— Воевода велел посмотреть, — сказал лекарь.

— Не надо, — сказал Пасынков.

— Воевода велел.

— Я тебе говорю: не надо.

Лекарь постоял. Посмотрел на Пасынкова, на свечи, на стопки листов, на Ершова на лавке.

— Кашель от сырости, — сказал он. — Изба сырая. Печь у дьяка худо топлена. — Он подумал. — Редьку. С мёдом. Натощак.

Пасынков посмотрел на него.

— Редьку?

— Редьку, — сказал лекарь. — Воеводе помогает.

Он поклонился и вышел. Пасынков проводил его взглядом до двери и, когда дверь закрылась, повернулся к Ершову.

— По-польски читает? — спросил он.

— Говорят, читает.

Пасынков ничего не ответил. Он взял свой список и приписал ещё что-то, внизу, под теми двумя словами.

Потом он сложил Ершовы листы. Тех, что лежали справа, было много, почти все. Их он сунул обратно в Акулинин мешок. Тех, что лежали слева, было восемь. Их он оставил на столе и прижал книгой.

— Эти у меня полежат, — сказал он.

— Там Акулинин счёт за свечи.

— Полежит и счёт, — сказал Пасынков. — Отдашь же.

Ершов взял мешок. Мешок стал легче, но ненамного. У двери он обернулся.

— Завтра? — спросил он.

— Завтра роспись принесут, — сказал Пасынков. — Полоняничью. Шестьдесят три. — Он закашлялся, долго, в кулак, и, откашлявшись, посмотрел на дверь, за которой ушёл лекарь. — Редьку, — сказал он. — Это ж надо.

Ибрагим на дворе встал с колоды, когда Ершов вышел.

— Ну?

— Восемь листов оставил.

— Каких?

Ершов подумал.

— Про свечи. Про Аграфену Петровну. — Он помолчал. — Про бабу на Бакалде.

— Какую бабу?

— Не знаю, — сказал Ершов. — Я её сам не помнил, пока он не прочёл.

Ибрагим посмотрел на мешок.

— Мешок Акулинин, — сказал он. — Из-под муки. Ты ей скажи, что мука в нём ещё была. Я трогал. Она спросит.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Роспись принесли в пятницу, к обеду. Принёс её сам дьяк, хотя мог послать подьячего, и положил на стол перед Пасынковым так, как кладут вещь, которую больше не хотят видеть.

— Шестьдесят три поимённо, — сказал дьяк. — А с малолетними и с челядью, которых особо не писали, — сто девятнадцать человек. Двое померли летом, их вычеркнуть не успели. Один сбежал в Петров пост, его ищут. — Он помолчал. — Ищут — это так пишется.

Пасынков развернул роспись. Она была длинная, в восемь листов, склеенных в столбец, и Пасынков разматывал её по столу, и столбец свисал со стола на пол, и Ершов, сидевший напротив, поднял конец, чтобы не мялся.

Роспись была как роспись. Имя, по-русски, как сумел записать подьячий, который принимал полон. Чин: ротмистр, хорунжий, шляхтич, пахолок, челядник, жена такого-то, дочь такого-то. Откуда взят: из-под Могилёва, из-под Вильны, из Шклова, из Старого Быхова. И кому роздан: на воеводский двор, в Спасский монастырь, в Зилантов монастырь, торговому человеку такому-то в работу, на ямской двор, на пушечный двор, на кружечный двор. Кто крещён в православие — тут же: «а ныне во крещении Иван». Кто не крещён — ничего.

Грамотных в росписи не было. Ни одного. Про грамоту роспись не спрашивала.

— Мне нужно знать, кто пишет, — сказал Пасынков. — Кто из них грамоте умеет. Кто письма возит. Кто к приказным людям вхож. — Он постучал пальцем по столбцу. — Шестьдесят три. Пройди всех.

— Всех не пройду, — сказал Ершов.

— Почему?

— Всех спрашивать — все узнают, что спрашивают. — Ершов посмотрел на столбец. — Кто пишет, тот бумагу покупает. Бумаги в Казани продают немного. Можно спросить, кто покупает.