Читать онлайн Aleksandr Demidov - 40 лет на закат

Юрта стояла отдельно, шагах в трёхстах от становища, у самой воды, и Тохта понял, почему ещё до того, как вошёл.

Его продержали снаружи полдня. Пока он сидел на своём сундуке, поставив его на землю, всё это время женщина носила воду — вниз к Толе, вверх к юрте, вниз, вверх. Она не глядела на него. Никто не глядел. Приехал человек из канцелярии, с бумагой и печатью, и это здесь ничего не значило.

К вечеру полог откинули.

Внутри было темно и очень тепло. Горел очаг, хотя стоял конец лета. Тохта переступил порог, наклонившись, и выпрямился, и первое, что он увидел, была нога.

Она лежала поперёк, вытянутая, не сгибаясь, укрытая до колена. Ступня была голая. Она была больше, чем ступня должна быть, и цвета, которого у живого не бывает.

Он поднял глаза выше.

Тело занимало половину юрты. Оно лежало на войлоке, обложенное подушками, и войлок под ним просел. Живот поднимался и опускался медленно, с усилием, будто под ним работал кто-то другой, и уставал. На груди лежали руки. Пальцы были короткие, толстые, с расплющенными ногтями, и ногти были чёрные — не грязные, а чёрные насквозь, изнутри.

Лица Тохта сначала не нашёл. Потом нашёл.

Левого глаза не было. Веко не закрывалось до конца, и в щели было темно. Правый смотрел в потолок, туда, где дымник, и было видно небо, и небо было пустое.

Тохта стоял.

Он ехал сюда шесть недель. Он готовил первый вопрос всю дорогу и переделывал его четырежды, и последний раз — вчера ночью, на последней стоянке, и вопрос был хороший. Он был про Шайо.

Он открыл сундук и стал доставать инструменты для письма. Кисти. Тушь. Камень. Воду. Он делал это долго, дольше, чем нужно, и руки у него не дрожали.

— Ты откуда, — сказало тело.

Голос был высокий. Тонкий. Он не подходил к этому телу, он подходил бы мальчику, и Тохта на мгновение решил, что в юрте есть кто-то ещё.

— Из Каракорума, — сказал он. — Из канцелярии. Прислан записать...

— Я не спросил, откуда прислан.

Глаз не двигался. Он всё так же смотрел в дымник.

Тохта поставил тушечницу. Поправил её.

— Бешбалык, — сказал он.

— Уйгур.

— Да.

Тело дышало.

— Ваши сами пришли, — сказал Субэдей. — В четвёртом году. Идикут приехал сам, привёз дочерей и золото, и сказал: буду пятым сыном. Никто его не звал. Он приехал раньше, чем мы собрались на них.

— Да, — сказал Тохта.

— Хорошее решение.

Тохта взял кисть. Положил.

— Я не воевал, — сказал он. Он не собирался этого говорить. — Я не был ни в одном походе. Меня прислали записать, как располагались войска, как передавались приказы и как принимались решения о взятии городов. Для наставления тем, кто придёт после вас.

— Я слышал.

— Если ты сочтёшь, что я недостоин...

Тело засмеялось. Это было плохо — живот пошёл вверх и вниз, вверх и вниз, и что-то в нём булькнуло, и смех кончился кашлем, долгим, и Тохта стоял и смотрел, как умирает от кашля человек, который взял Киев.

Кашель кончился.

— Сколько тебе лет, — сказал Субэдей.

— Тридцать шесть.

— Твой дед видел, как мы пришли.

— Да.

— Что он говорил.

Тохта посмотрел на кисть. Кисть была новая, он купил её в Каракоруме, отдал слишком много, потому что ехал к Субэдею и хотел приехать с хорошей кистью.

— Он говорил, что вы пришли тихо, — сказал он. — Что он думал, будет ужас, а наступил порядок. Он говорил, что от этого стало хуже.

Молчание.

Потом глаз перестал смотреть в дымник.

Он повернулся — медленно, с усилием, всей головой, потому что шея не поворачивалась отдельно, — и остановился взглядом на Тохте, и Тохта впервые понял, что до этой секунды его не видели.

— Садись, — сказал Субэдей.

Тохта сел.

— Ты приехал спросить, как я взял мир.

— Да.

— Не то.

Он снова отвернулся к дымнику, и это заняло столько же времени, сколько заняло повернуться.

— Спроси, как я его отдал.

Тохта не понял. Он открыл рот, чтобы переспросить, и не переспросил.

Он придвинул бумагу, растёр тушь, вода была речная, из Толы, её принесла та женщина, и в ней была муть, тушь стала серой.

Он написал первую строку.

Она была не та, за которой он ехал.

«В первый день он не сказал ничего о войне».

Летом в кузнице было хуже, чем зимой.

Зимой отец открывал полог, и внутрь входил холод, тогда они работали в двух температурах сразу — снизу морозило, сверху резало, и это было терпимо. Летом полог держали закрытым, потому что от сквозняка огонь горна шёл неровно, и внутри стояло такое, чему у него не было описания. Он дышал ртом. Он дышал ртом с утра до вечера, и к ночи горло было как тёрка, и он пил, и вода не помогала.

Ему было шесть.

Он работал мехами. Это была вся его работа, и она была тяжёлая не потому, что мехи были тяжёлые, а потому что нельзя было останавливаться. Отец никогда не рассказывал что делать. Один раз в жизни, и это было очень давно, и он не помнил слов, он помнил только руку — она взяла его руку и положила на рычаг, и надавила, и отпустила, и надавила, и отпустила, и это был все объяснение.

Он качал.

Горн менял голос. Когда он качал ровно, горн гудел низко и тихо, как будто спал. Когда он сбивался — а он сбивался, потому что ему было шесть лет и потому что руки уставали, — гуд разваливался, и уголь начинал сипеть.

Отец не оборачивался. Он никогда не оборачивался. Он просто говорил в железо, не поднимая головы:

— Слышу.

И он выравнивал.

Железо лежало в углях, и он смотрел на него, потому что смотреть было больше не на что.

Оно было чёрное. Потом оно переставало быть чёрным — не сразу: он моргал, и оно уже было тёмно-красное, и он злился, потому что снова не увидел, когда это случилось. Потом красное. Потом красное становилось светлым, и это уже был не цвет, а свет, оно светилось само, изнутри, и от него было больно смотреть, а он все равно смотрел.

Вот тогда отец брал клещи.

Он вынимал железо и клал на наковальню, и первые удары были быстрые, и молот звенел, и звук был высокий, чистый, и искры шли короткими белыми нитями и гасли в земле. Он бил, и железо поддавалось. Оно было мягкое, оно ложилось, и делалось таким, каким его хотели.

Потом звук менялся.

Он ещё не умел объяснить, но он знал этот звук раньше, чем отец останавливался. Звон становился глуше. Молот начинал не петь, а стучать. Железо темнело — оно уже не светилось, оно было просто красное, потом тёмное, и оно сопротивлялось.

И вот тут — он видел это сто раз и каждый раз ждал — отец делал ещё один удар. Один. Всегда один лишний, всегда после того, когда звук изменился.

И останавливался.

И совал железо обратно в угли.

Он не понимал, зачем этот один лишний удар. Он думал об этом. Он думал об этом столько, сколько может думать шестилетний мальчик, то есть очень много, потому что больше было нечем заняться, кроме как качать меха и думать.

Однажды он спросил.

Отец сунул железо в горн и сел на пятки, и вытер лоб рукой, и на лбу осталась чёрная полоса.

— Проверяю, — ответил он.

— Что?

— Готово или не готово.

— А если не готово?

— Тогда бью ещё.

— А если готово?

— Тогда я потратил один лишний удар, — сказал отец. — Один удар — не жалко.

И всё. Больше он ничего не сказал. Он забрал железо из углей и снова стал бить, и звук был опять высокий и чистый.

Он качал мехи и думал.

Он думал: значит, отец бьёт лишний удар не потому, что не знает. А потому что нельзя узнать по-другому. Нельзя понять, что железо остыло, пока не ударишь по остывшему.

Он думал ещё вот о чём.

Отец был самый сильный человек в становище. Он это знал точно, это все знали. И этот самый сильный человек — стоял и ждал. Он не мог бить, когда хотел. Он мог бить только тогда, когда железо позволяло. Он всю жизнь делал то, что ему позволял кусок железа, лежащий в углях.

И железо слушалось его.· · ·

Испорченный кусок же отец отбросил в тот же день.

Он не видел, что там пошло не так, — он видел только, как отец перестал бить, посмотрел на железо, повернул его, посмотрел ещё, и бросил под ноги, к стене, где лежала всякая дрянь.

— Не то, — сказал отец.

Он смотрел на этот кусок весь остаток дня.

Он был не похож ни на что. Он был длиной в ладонь, и в середине он был толстый, а к одному концу становился тонким, и в этом конце был излом, и излом был серый и зернистый, как мокрый песок на реке.

Ночью, когда отец ушёл, он вернулся.

Кузница остывала. Угли ещё дышали, и в темноте они были такие же, как железо перед ударом, — красные и живые, и он постоял, глядя на них.

Он подобрал кусок.

Железо было холодным. Кусок был холоднее, чем воздух, холоднее, чем земля, — он забрал тепло из руки сразу, все, и ладони стало зябко, и он ждал, что железо согреется.

Он держал его долго.

Оно не согрелось.

Он тогда не удивился. Он был маленький и решил, что просто держал мало.

Он спрятал его за пазуху и понёс домой, и оно висело у него на груди, чужое и холодное, и всю дорогу он думал, что вот сейчас, вот-вот согреется.

· · ·

Обжёгся он через год.

Отец окликнул его — он не слышал, он думал о своём, — и отец крикнул громче, и он дёрнулся и схватил клещи не за то место.

Он не закричал.

Он потом много раз возвращался к этому и не мог понять, почему не закричал. Больно было так, что мир побелел. Он стоял с клещами в руке, и ладонь варилась, и он держал.

Отец подошёл. Отнял клещи. Посмотрел на руку — коротко, как смотрел на железо, поворачивая.

Потом сунул её в бочку с водой.

Вода зашипела. Не громко. Тихо, коротко — как шипит железо, когда его гасят.

Он стоял, опустив руку в бочку, и смотрел на отца.

Отец вытер лоб и сказал:

— Теперь будешь слышать, когда зовут.

И вернулся к горну.

Это была вся наука. Она была правильная. Он больше никогда в жизни не пропускал, когда его звали, — ни разу, ни в одном становище, ни в одной ставке, ни под одним городом, никогда.

Шрам держался лет двадцать, потом стёрся.

Кусок железа остался с ним на всю жизнь.

Женщина внесла кислое молоко и вышла.

Тохта не притронулся. Он растёр тушь заново — вчерашняя высохла, — и разложил бумагу, и придавил края камешками, потому что от полога шел сквозняк, и лист загибался.

Старик лежал так же. Тохта не был уверен, что он вообще двигался за ночь. Женщина утром обтирала его, и Тохта вышел на это время, и, вернувшись, нашёл всё как было: нога поперёк, руки на груди, глаз в дымник.

— Я хотел бы начать с реки Шайо, — сказал Тохта.

Дыхание.

— Одиннадцатого апреля. Год барса.

— Да.

— Что тебя интересует.

Тохта посмотрел на свои записи. Он готовил этот вопрос шесть недель и переписывал четырежды.

— Ваша армия и армия короля стояли по разным берегам, — сказал он. — У короля был мост и был укреплённый лагерь. Переправа была одна. По всем правилам ты не мог перейти. Я хочу понять, как ты перешёл.

— Мостов было два, — сказал Субэдей.

— В донесениях один.

— В донесениях один, потому что второй сделали мы.

Тохта поднял кисть.

— Ниже по течению, — сказал старик. — В одном дне перехода от лагеря. Ночью. Там река шире и мельче, и берег с их стороны низкий, болотистый, и они его не стерегли, потому что там нельзя было переправить войско.

— Но вы переправили.

— Мы переправили тридцать тысяч за одну ночь.

Тохта писал.

— Как.

— Плоты. Лес рубили за два дня до переправы, в дневном переходе, чтобы не слышали. Плоты вязали днём, в лесу, разбирали и несли частями. Собирали на воде. Первыми пошли те, кто был без коней, они держали берег, пока шли кони. Коней пускали вплавь, по трое, средний с всадником, крайние на поводу. Потеряли около четырёхсот коней и около семидесяти человек.