Читать онлайн Дарья Корнилова - Плачущий ангел

И я думаю,

Что мир —

Только усмешка,

Что теплится

На устах повешенного.

В. Хлебников

Глава 1. Сотворение Евы

Я очнулась от резкого удара в висок.

Фургон грубо повернул вправо, и моё тело отшвырнуло к железной стене. Внезапная пульсирующая боль вырвала меня из долгого и глубокого сна, ставшего куда более привычным, чем реальность. Прижимая руку к ушибленному месту, я приподнялась на колени, чтобы рассмотреть ту непримечательную обстановку, которая меня окружала: четыре металлических стены, пол и потолок, тоже металлические, скомканный плед цвета засохшей грязи, на котором я, судя по всему, спала всё это время, и небольшое прямоугольное окно, впускающее узкий луч света в мою одиночную камеру на колёсах.

Медленно разгибая колени и опираясь о холодную скользкую стену, я попыталась встать. Как я сюда попала? Куда меня везут?

Внезапная мысль, словно бомба, разорвалась у меня в мозгу, и гул её разнёсся по всему телу, снова повалив меня на пол.

Руки и ноги задрожали от страха. Но страшно было не от того, что я не знала, как здесь оказалась и куда меня везут. Меня напугало, что я совершенно не помнила, кто я такая.

Как меня зовут?

Сколько мне лет?

Откуда я родом?

Кто мои родители?

И чем я занималась до того момента, как оказалась заперта в железном ящике, несущемся в неизвестном направлении?

Глубоко вдохнув, я впустила в лёгкие поток тяжёлого воздуха с запахом плесени, сжала кулаки и снова приподнялась, осторожно приближаясь к окну.

Мутная поверхность стекла, непрочно закреплённая в железной раме и покрытая застывшими каплями грязи и дождя, непрерывно подрагивала. Я прикоснулась к ней. Судя по тому, как тряслось всё кругом, фургон мчался по бездорожью. За окном на тёмно-коричневых полях медленно умирало лето, густые и тяжёлые облака, словно налитые ртутью, были готовы обрушиться на землю потоками ядовитого дождя. Увиденное подтвердило мою догадку — мы ехали по сельской местности.

Я прижалась к стене спиной и немного расставила ноги, чтобы не упасть на очередной кочке. Стоять оказалось куда сложнее, чем я рассчитывала: ноги по-прежнему дрожали, голова кружилась, а горло разъедала тошнота. Я постаралась сосредоточить взгляд на маленьком мутном окошке, в котором как в авторефкератометре, виднелся однообразный пейзаж, только без шарика и без домика.

Кстати, почему я помню, что такое авторефкератометр, но не помню, кто я?

Небо становилось всё темнее, день клонился к концу, а коричневая лента полей всё не собиралась обрываться. Наконец ноги совсем ослабли, и я легла на пол, приняв позу эмбриона. Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем фургон резко подался вперёд, задребезжал и остановился.

Задняя стенка со скрипом и скрежетом отодвинулась, и из бледно-розовых сумерек выступили два высоких мужских силуэта. В ту же секунду в моём мутном сознании родился простой, но ненадёжный план спасения: притвориться спящей, а когда похитители ослабят бдительность, попробовать сбежать.

Какое-то время мужчины вглядывались вглубь фургона и перешёптывались. Убедившись, что я по-прежнему сплю, они разошлись в разные стороны, собираясь закрыть дверь. Я решила, что подходящий момент настал, и, собрав скудные остатки сил, выпрыгнула наружу.

Долгожданная свобода встретила меня не слишком приветливо — фургон оказался на высоких колёсах, и я навзничь упала на землю. Высота была не больше метра, но по ощущениям я будто бы спрыгнула с десятого этажа: тело пронзила острая боль, ноги и руки совсем перестали меня слушаться, и всё, что я могла, это ползти, как червяк. Похитители заметили мою жалкую попытку бегства.

— Чёрт, она проснулась!

— Слишком рано! — тревожно пробормотал один из них, подхватывая меня на руки.

— Ничего, это поправимо, — усмехнулся второй и всадил мне в плечо что-то тонкое и острое.

Перед глазами всё поплыло. Последние силы оставили меня. Что ж, я хотя бы попыталась.

***

Я снова очнулась, но уже не в фургоне. На этом плюсы заканчивались, обнажая куда более серьёзные минусы: я по-прежнему была в заточении и не помнила, кто я. И, кажется, меня сейчас вырвет.

Тошнота стала нестерпимой, и мой желудок самопроизвольно очистился на белый пол, выложенный потёртой и потрескавшейся плиткой. Стены, видимо, тоже когда-то были выкрашены в белый, но со временем старая краска приобрела цвет скисшего молока. Комната оказалась чуть больше железного фургона, но окон не было. Под низким потолком висела одинокая лампочка, по углам местами поселилась плесень. У стены стояла железная односпальная кровать с тонким матрасом, рядом — умывальник с ржавым краном, за ним — перегородка, стыдливо скрывающая унитаз и выложенная той же допотопной плиткой, что и пол. Ну и, конечно же, дверь — железная, массивная и без ручки.

Шатаясь, будто пьяная, на дрожащих ногах я побрела к ней. Мозг подавал телу сигнал «барабань изо всех сил», но сил не было, поэтому я стукнула по ней два раза и упала. Падать на кафель оказалось куда больнее, чем на промёрзшую землю.

Кровь пульсировала в висках, я лежала на боку и не могла пошевелиться. Перед глазами всё плыло. Через пять, а может быть, десять или даже тридцать минут дверь отворилась, впустив поток ослепляющего света. Из него показалась невысокая молодая женщина, чьё лицо я не могла рассмотреть. О молодости говорил только голос — звонкий и мелодичный. Увидев меня на полу, она вскрикнула:

— О боже, мисс, вам плохо?

Стуча низенькими каблучками, она суетливо подбежала ко мне, помогла подняться и довела до кровати. Та громко скрипнула, когда я опустилась, и от этого скрипа у меня зазвенело в ушах.

Я тяжело дышала и обливалась холодным потом. Женщина положила мягкую тёплую руку мне на лоб, оглядела пятно из содержимого моего желудка и крикнула в коридор:

— Эмма! Эмма, иди сюда с тряпкой, тут надо убрать.

Дверь осталась открытой. В коридоре послышались шаги, и вскоре в комнате появилась ещё одна девушка со шваброй и тряпкой. Она тут же занялась пятном. Мне вдруг стало стыдно, с трудом переводя дыхание, я прошептала:

— Простите.

Девушка убрала руку с моей головы и тепло улыбнулась.

— Не волнуйтесь, ничего страшного. Расскажите, что у вас болит?

Не в силах объяснять, что именно я сейчас чувствую, я дала короткий, но всеобъемлющий ответ:

— Всё.

Она вздохнула.

— К сожалению, это побочные действия лекарств. Скоро вам перестанут их колоть, и тогда обязательно станет лучше. Вот, выпейте воды.

Эмма, уже управившаяся с пятном, подала мне стеклянный стакан с водой. Я протянула к нему пальцы, но они дрожали, и тогда первая девушка взяла его сама. Она приподняла мою голову и помогла отпить воды. Мне, бесспорно, льстила подобная забота, но моя настороженность от этого только усилилась. Я откинулась обратно на кровать и с недоверием процедила:

— Мне и до лекарств было неплохо.

Девушка снова улыбнулась и произнесла:

— Откуда вы знаете? Вы ведь не помните.

Её слова, сказанные так небрежно, как само собой разумеющиеся, поразили меня, словно пули.

— А вы откуда знаете, что я не помню?

— Всему своё время, мисс, — ответила она.

Ещё раз оглядев меня, она удалилась вместе с Эммой. Тяжёлая дверь за ними захлопнулась, а меня снова одолел сон.

Так тянулась череда однообразных дней: дважды в сутки мне приносили еду, к слову, невкусную, вроде брокколи, овсяной каши и резинового недоваренного мяса сомнительного происхождения; ставили системы с глюкозой и цитофлавином, кололи уколы происхождения куда более сомнительного, чем недоваренное мясо. Я не сопротивлялась, решив копить силы для более удобного случая, ведь не будут же они держать меня здесь вечно.

Наверное.

У меня не было ни часов, ни окна, взглянув в которое можно было бы наверняка установить, что день начался или закончился, поэтому я определяла дни по количеству приёмов пищи — судя по всему, меня кормили утром и вечером. Также меня водили мыться в небольшую душевую, расположенную в конце коридора, это случалось раз в семь дней. Если эти подсчёты были верны, я провела здесь четыре недели.

За это время мне удалось выяснить немногое. Во-первых, в коридоре я видела другие железные двери, но они всегда были заперты. Во-вторых, других людей, кроме Эммы и Дейзи — так звали девушку, поившую меня водой в первый день, — я не встречала. В-третьих, даже им, судя по всему, было запрещено со мной разговаривать на какие-либо темы, кроме тех, что касались моего самочувствия.

К концу четвёртой недели, когда я в очередной раз приняла душ и благоухала запахом дешёвого мыла, ко мне в комнату вошли Эмма и Дейзи в сопровождении двух мужчин. Дейзи держала что-то за спиной.

— Мисс, на наш взгляд, вы окрепли, и сегодня мы покажем вас доктору. Он всё вам расскажет. Мы вынуждены принести вам извинения за доставленные неудобства и причинить ещё одно.

После этих слов она выставила руки вперёд. В них была рубашка с подозрительно длинными рукавами.

Я окинула всех взглядом, полным недоумения.

Дейзи взволнованно затараторила:

— Это временная мера, прошу вас, наденьте, мисс.

Я тяжело вздохнула и поднялась с кровати. Мне не оставалось ничего, кроме как повиноваться, надеть рубашку и позволить завязать её длинные рукава за спиной. Она пахла сыростью и медицинским спиртом.

Мы покинули место моего заточения и поднялись на третий этаж по винтовой лестнице. Точнее, на второй, потому что этаж, на котором я всё это время жила, как оказалось, был подвалом.

Моё внимание привлекла выложенная на стене мозаика: на ней была изображена красивая темноволосая девушка в греческой тоге с протянутыми вперёд руками.

Наконец появились окна. В них я успела рассмотреть желтеющий осенний сад.

Меня завели в просторный кабинет. В нём, к счастью, стены были нежно-голубыми — за минувшие дни мои глаза ужасно устали от холодного белого цвета. В помещении было много высоких шкафов, уставленных бесчисленными книгами, в центре стоял массивный письменный стол с творческим беспорядком, а за ним сидел мужчина. Увидев нас, он порывисто поднялся и подошёл к двери.

На вид доктору было не больше пятидесяти: сквозь густые чёрные волосы местами пробивалась седина. Но, уверена, в молодости он был очень красив: годы не коснулись его подтянутой фигуры, гордой осанки и пронзительных голубых глаз, в которых было что-то наивно-детское.

Он посмотрел на меня с большим интересом, затем суетливо подошёл к столу, подвинул к нему ещё один стул и любезно предложил мне присесть. Голос его был мелодичен, как песня, и лился то вверх, то вниз.

— Очень мило с вашей стороны, доктор, но было бы ещё милее, если бы вы меня развязали. Смирительные рубашки уже лет сто не используют.

Стоп. Откуда я это знаю?

Доктор загадочно улыбнулся и ответил:

— Вижу, вы в добром расположении духа.

— В потрясающем.

— Очень хорошо, тогда мы можем приступить.

— Что будет на этот раз? Трансорбитальная лоботомия?

— Полно вам, мисс. Я понимаю, что вы злитесь, но так было нужно.

Я не выдержала и крикнула ему в лицо:

— Кому нужно?! Вы издеваетесь?! Меня похитили, кололи какой-то дрянью, кормили тоже дрянью, к слову, держали целый месяц в подвале, а теперь напялили смирительную рубашку! Мне нужен адвокат, чёрт бы вас всех побрал, вы не имеете права так со мной обращаться!

— Мисс, позвольте всё вам объяснить. Но для начала я бы хотел уточнить, как ваше самочувствие.

— Да пошли вы!

— Хорошо, тогда перейдём непосредственно к объяснениям.