Читать онлайн Никита Охин - Подушка из шкафа

ПОДУШКА ИЗ ШКАФА

Отец работал на разрезе.

Не в забое, а механиком, в ремонтном боксе, где чинили карьерные самосвалы размером с двухэтажный дом. Смена двенадцать часов, два через два. Работа была тяжёлая и в общем неплохая: платили вовремя, дважды в год давали премию, к Новому году — билеты на ёлку, которые Макс уже перерос, но брал.

Отец не жаловался никогда. Он приходил, мылся, ел и садился перед телевизором с газетой, и через двадцать минут газета сползала на пол. Мама говорила: не буди, пусть отдохнёт.

Разрез в Северном был всем сразу — работой, зарплатой, будущим. О нём говорили как о погоде: что-то большое, от тебя не зависящее, но определяющее всё. Половина города там работала, вторая половина обслуживала первую.

Мама работала во второй половине. Бухгалтером в конторе, которая поставляла на разрез запчасти.

В апреле контору закрыли.

Не разорилась, не сгорела — просто головной офис в областном центре решил, что филиал не нужен, и всех четырнадцать человек отпустили в один день, с выплатами, вежливо, без скандала. Мама вернулась домой в два часа дня с коробкой своих вещей: кружка, кактус, рамка с фотографией Макса за первый класс.

Первую неделю она отдыхала. Даже радовалась — говорила, что не была в отпуске четыре года и что наконец разберёт балкон.

Балкон она разобрала за три дня.

Дальше начались собеседования. В Северном их было немного: она надевала синий костюм, красила губы, уходила часа на два. Первое время рассказывала, как прошло. Потом перестала.

К июлю она почти всё время была дома.

Макс не сразу понял, что это плохо, — ему-то было удобно: приходишь из школы, а мама уже здесь. Но потом он стал замечать другое. Что она много убирает, каждый день одно и то же, уже чистое. Что телевизор работает с утра, без звука, просто чтобы был. Что она вздрагивает, когда звонит телефон, и делает такое лицо, будто ей сейчас откажут, — даже когда звонит соседка.

Что вечером на кухне они с отцом разговаривают тише, чем раньше.

Слов он не разбирал. Но интонацию слышал: отец говорил ровно и коротко, мама — быстро, много и с той высокой ноткой, от которой у Макса всякий раз холодело внутри.

У родителей Макса была хорошая квартира — просторная, светлая, с большими окнами и мебелью, купленной разом, одним комплектом. Пять лет назад пришлось потесниться: переехала бабушка.

Она привезла с собой много вещей из старого дома. Тёмный комод на гнутых ногах. Настенные часы, которые никто не заводил. Ковёр с оленями, свёрнутый в трубу и приставленный к стене — его так и не постелили, но и не выбросили. И шкаф. Огромный, чёрный от старого лака, с зеркалом внутри и запахом, который не выветрился ни за месяц, ни за год.

Всё это не вписывалось никуда. Мать однажды сказала отцу на кухне: как будто в квартиру въехал другой дом. Отец пожал плечами: перетерпим.

Они перетерпели. Вещи остались.

Бабушка не была больной или странной. Просто с того года, как умер дед, она стала отдельная — жила в квартире, как живут в гостинице, ничего не переставляя и не считая своим, кроме тех вещей, которые забрала из прошлой жизни.

И только один раз в месяц-полтора она говорила непонятное.

Спрашивала внезапно — за завтраком, в коридоре, однажды прямо по дороге в магазин, — всегда одними и теми же словами и всегда глядя прямо в глаза:

— Ты сегодня не летал?

Мать в такие минуты делала страшные глаза и уводила Макса: не слушай, бабушка путается.

Макс и не слушал. Ему было двенадцать, и он твёрдо знал, что старики иногда говорят чепуху, и это ничего не значит.

Только вот бабушка не путалась больше ни в чём. Она помнила все дни рождения, курс доллара и в каком году Макс болел ветрянкой. Она ни разу не назвала его чужим именем и ни разу не забыла выключить плиту.

Она спрашивала ровно эту одну вещь. Пять лет подряд.

Шкаф в бабушкиной комнате всегда был закрыт, и Макс знал почему: там висели пальто, которые никто не носил. Так объясняли взрослые. Пальто и коробки. Ничего интересного.

Он открыл его в четверг, в тот тихий час после обеда, когда дом становится пустым даже если в нём кто-то есть.

Внутри действительно висели пальто. А под ними, на полу шкафа, поджав колени к груди, сидело оно.

Существо было как из плохого сна, но какого-то тихого, из тех, где ничего не происходит. Оно напоминало кучу подушек, сваленных одна на другую и слежавшихся за много лет, — тёмно-фиолетовых, почти чёрных в глубине шкафа.

Носа у него не было вовсе. Голова кверху сужалась и заканчивалась заострённым углом — таким, какой торчит у подушки, если взять её за край и потянуть. Вместо рта шёл шов: грубая машинная строчка, стежок за стежком, стянутая посередине чуть туже, чем по краям, отчего линия слегка изгибалась. Когда существо заговорило, шов не разошёлся. Он только натянулся и снова обмяк.

А глаза были большие и тёмные, и они не пугали. Они вызывали жалость.

Макс уже видел такие глаза — у бабушки, в тот год, когда умер дед. Он тогда не понял, что в них не так: она не плакала, и лицо было обычное, а глаза стали вот такие. Теперь, стоя на коленях перед раскрытым шкафом, он подумал, что так, наверное, смотрят все, кто потерял что-то очень дорогое. Одинаково смотрят, кем бы они ни были.

Он испугался в первую секунду. Потом страх отступил — быстро, сам собой, будто его отодвинули в сторону, — и осталось только любопытство.

К животу существо прижимало подушку. Обычную, в застиранной наволочке с выцветшими васильками, из тех, что лежат в каждом доме на верхней полке.

— Ты пришёл, — сказало оно слегка хриплым голосом. — Значит, уже можно.

Оно протянуло подушку.

— Прижми к животу. Крепко. И не отпускай.

Он не помнил, как согласился.

Помнил только тепло — подушка была тёплой, как живое, — и то, как под ладонями что-то мягко подалось, будто внутри неё был не пух, а дыхание. Он прижал её к животу обеими руками, как велели. Крепко.

И пол ушёл вниз.

Не рывком, не как на качелях, когда живот подкатывает к горлу. Мягко, ровно, будто в комнате вдруг стало меньше веса. Макс поднялся на полметра, качнулся, схватился было за воздух — руки от подушки отрывать было нельзя, он понял это сразу, всем телом, — и его повело боком к окну.

Он вцепился в подушку и завис под потолком.

Люстра оказалась прямо перед лицом. Он никогда не видел её так близко: пыль на верхних гранях плафона, дохлая муха, лежащая там, наверное, с прошлого лета, и тонкая трещина в белом стекле, о которой никто в доме не знал. Макс задел её макушкой. Люстра не качнулась.

Он засмеялся — от неожиданности, беззвучно, одним воздухом.

Потом внизу открылась дверь.

Мама вошла в бабушкину комнату — прямо под ним, в двух метрах, — остановилась, поправила скатерть на комоде. Подняла голову.

Посмотрела точно туда, где он висел.

Сквозь него.

Она смотрела так долго, что Макс успел похолодеть весь, от макушки до пяток. Потом вздохнула, зачем-то сдвинула на комоде фотографию деда и вышла, притворив за собой дверь.

Он спустился на пол — сам не понял как, просто захотел вниз, и получилось, — и стоял, прижимая подушку к животу, и слышал, как в груди колотится.

В шкафу было пусто. Только пальто.

Комната Макса была вторая от входа, маленькая, с окном во двор.

Он вошёл, закрыл за собой дверь и минуту стоял, держа подушку и не зная, что с ней делать.

Положить на кровать? Мать увидит вечером, когда придёт стелить. На стул — увидит тем более. Он опустился на колени и сунул её под кровать, к самой стене, за коробку с зимними ботинками, и задвинул коробку обратно.

Отряхнул руки. Сел на пол.

Из-под кровати шло тепло. Ему казалось, что шло, — он лёг щекой на паркет и заглянул в темноту, но там ничего не было видно, только край наволочки в полоске света.

Он опустил покрывало пониже.

Из кухни уже пахло.

Мама с бабушкой готовили утку — целиком, в духовке, с яблоками, — и запах шёл по всей квартире, тяжёлый, сладковатый, с той горчинкой, которая бывает только у румяной корочки. Любимое блюдо Макса. Он мог по этому запаху сказать, сколько осталось: сейчас была та стадия, когда уже невыносимо, но лезть в духовку рано.

Он вышел на кухню, потоптался.

— Не мешай, — сказала мама, не оборачиваясь. — Полчаса ещё.

Она стояла к нему спиной, у плиты, и Макс вдруг понял, что стоит и ждёт, когда она обернётся.

Просто чтобы посмотрела. Просто чтобы увидела.

Он не мог перестать об этом думать с самого обеда. Она смотрела на него в упор, с двух метров, и не видела — и потом вышла из комнаты, и весь день была обычная, и ни разу ничего не заподозрила. Значит, это правда. Значит, он может исчезнуть посреди собственного дома, и никто даже не догадается, что его нет.

Раньше он думал, что если пропадёт, его будут искать. Теперь выходило, что искать некому: чтобы искать, надо сначала заметить.

Мама обернулась, вытирая руки о фартук, и сказала: иди руки мой. И от этого стало так легко, что Макс чуть не засмеялся вслух.

Бабушка сидела на табурете у окна и чистила яблоки — медленно, одной длинной лентой, как умеют только старые люди. Она посмотрела на Макса.

Секунду или две.

Он вдруг испугался — по-настоящему, до холода под ложечкой, — что она сейчас спросит: ты сегодня не летал?

Бабушка отвернулась к окну и продолжила чистить.

Отец пришёл в семь, как всегда.

Долго возился в прихожей, гремел ключами, снимал куртку — и по квартире пошёл его запах, солярка и курево, и что-то ещё, своё, чего Макс потом не находил больше нигде и ни у кого.

— Ну, — сказал отец, заглядывая в комнату и вытирая руки о полотенце. — Чем занимался?

— Читал, — сказал Макс. — Ну, это, на лето задали.

— Много прочёл?

— Полкниги.

Отец кивнул, вполне довольный, и ушёл переодеваться.