Пока ты смотришь. Том 1 - страница 3

Рэйна тогда настойчиво называла это место своим. Ну знаете, такое секретное место в детстве, которое было почти у каждого ребенка.

Я в том возрасте плохо понимал длинные японские фразы и всегда делал вид, что просто не слышу, когда ко мне обращались взрослые. С короткими было хуже: притворяться глухим не получалось.

В тот самый день она нашла меня у лестницы. Я увлечённо пытался загнать мокрую палку в глубокую щель между камнями.

— Ты что делаешь?

— Аэ, н-ничего…

— Тогда пойдём.

Я не пошёл.

Она долго стояла рядом, молча смотрела на мою палку и в конце концов сказала, что за храмом есть место, откуда отлично видно поезда. Это оказалось в разы убедительнее любого предложения дружить.

Первую неделю мы в основном молчали. Рэйна регулярно приносила два порционных фруктовых желе и всегда выбирала себе персиковое, хотя божилась, что ей абсолютно всё равно. Я пытался на ломаном языке объяснить, какой суровой зимой бывает снег у нас в России, а она решила, что я всё преувеличиваю.

Потом мы стали встречаться на этой скамейке практически каждый день.

Она знала, какие ступеньки на лестнице шатаются, где дедушка хранит длинный садовый шланг и с какой стороны можно легко забраться на стену, не порвав при этом одежду. Я знал, как из тонкой рогатой ветки сделать рогатку, но совершенно не умел объяснить, зачем она нужна, если ни в кого нельзя стрелять.

В последний раз мы виделись в самом конце августа.

Рэйна воодушевлённо сказала, что завтра обязательно принесёт настоящую карту города и мы отметим на ней красным все места, куда уже ходили вместе.

Но дома меня ждало страшное…

Утром мать просто не смогла встать с кровати.

Тётя приехала только к обеду, привезла кучу лекарств и каких-то продуктов. Врач долго что-то тревожно объяснял по телефону. Я запомнил только одно: матери нужен абсолютный покой, и я решил, что обязан обеспечить его лично.

Я сутками сидел возле спальни. Разогревал рис. Гремел и ронял ложки. Подносил тяжелую чашку, даже если она ещё не успела попросить воды.

Мать слабо говорила, что я могу выйти погулять, но всякий раз, когда я доходил до прихожей, она начинала тяжело, мучительно кашлять.

Только на восьмой день ей стало получше.

Она сама медленно пришла на кухню и спросила, почему я больше не бегаю к своей подруге.

Я буркнул, что она не моя подруга…

Мать едва заметно улыбнулась и велела хотя бы умыться перед тем, как я пойду к этой совершенно посторонней девочке.

Я бежал до храма во весь дух, сжимая в мокром кармане две мятные конфеты.

Скамейка была пустой.

Я прождал там до самого вечера, а потом всё-таки решился и постучал в массивную дверь жилой части. Дедушка Рэйны вышел далеко не сразу. Я запомнил его огромные, сухие ладони и то, как он строго придерживал дверь локтем.

— Сегодня она не выйдет, — сказал он.

Я тихо спросил почему.

Он посмотрел куда-то в тёмную глубину дома.

— Приходи в другой раз.

Я пришёл на следующий день. Потом ещё раз. А потом от соседских детей узнал, что Рэйна срочно уехала с родителями.

Какое-то время я по инерции продолжал подниматься к сломанной скамейке. Конфеты вконец расплавились в кармане, и мать потом долго оттирала липкое пятно с подкладки моего пиджака.

Потом начались занятия в школе.

И я перестал туда ходить.

— Ты всё-таки подождал. Маленькая победа в твою копилку, уж думала, уйдёшь.

Я поднял голову от земли.

Рэйна стояла возле фонаря уже без бумажного пакета. В руках она держала две металлические банки из автомата. Одну она сразу протянула мне.