Читать онлайн Andrew Nox - Пока ты смотришь. Том 1

ТОМ 1

HIMERSNOX STUDIO

психологический мистический триллер

Глава 1. На восьмой день

Глава 2. Пять тысяч к пятнице

Глава 3. Избыток внимания

Глава 4. Закипающий чайник

Глава 5. Пятница. Развязка у оранжереи

Глава 6. Послевкусие субботы

Глава 7. Горячий водяной заслон

Глава 8. Осколки понедельника

Глава 9. Формулы и сигаретный дым

Глава 10. Мелочи, из которых складывается шторм

Глава 11. Запах лекарств и старый свитер

Глава 12. Неожиданный визит

Глава 13. Ошибка вне программы

Глава 14. Нити за спиной

Глава 15. Пока он не закончит

Глава 16. Шаг в темноту

Глава 17. Белые стены

Глава 18. Показания

Глава 19. После облавы

Глава 20. Трещина

Глава 21. Проверка

Глава 22. Чётки

Глава 23. Ответный удар

Глава 24. Последствия и доверие

Глава 25. Имя

Пока ты смотришь

Andrew Nox

Костюм стал мне мал.

Понял я это, только когда попытался застегнуть верхнюю пуговицу рубашки. Жесткая ткань сразу вцепилась в горло, а рукава пиджака предательски поднялись, выставив тонкие, бледные запястья. Два года назад мать обязательно сказала бы, что я опять вытянулся и надо покупать новый. Сейчас некому было это сказать. Я просто расстегнул пуговицу, ослабил галстук и попытался выдохнуть.

На плечах успела осесть серая, сухая пыль. Я провёл по ткани влажной от пота ладонью, только размазал её ещё сильнее и плюнул: в темноте всё равно никто не заметит.

Телефон завибрировал прямо на стиральной машине, заставив меня вздрогнуть.

Тётя написала, что убрала цветы после службы и оставила в холодильнике еду. Следом, буквально через минуту, пришло второе сообщение:

«Ты точно пойдёшь?»

Я с трудом набрал: «да».

Постоял перед зеркалом, разглядывая собственное отражение.

Отправил.

В ванной привычно пахло сыростью, застоявшейся водой и старым, неперестиранным полотенцем. Над раковиной уже несколько месяцев висела перегоревшая лампочка, поэтому смотреть на себя приходилось при мутном свете, падавшем из коридора. Отросшие волосы лезли на брови, цеплялись за ресницы. Я попытался пригладить их мокрыми пальцами, но только разделил на несколько унылых, слипшихся прядей.

Брить на подбородке было почти нечего. Впрочем, всё остальное тоже выглядело так, будто над этим человеком долго и мучительно работали, а потом внезапно бросили на полпути, забыв доделать.

Возле входной двери, прямо на коврике, лежал плотный белый конверт из колледжа. Я переступил через него, сделал два автопилотных шага к выходу, но всё-таки вернулся и поднял.

Внутри обнаружилось расписание вводной недели, бледно пропечатанная схема корпуса и несколько листов, которые требовалось заполнить синей ручкой до первого занятия.

На верхнем бланке чётко значилось:

«Фудзисава Рэй».

Восемнадцать лет. Зачислен.

За окном заканчивался март. Через двенадцать дней мне предстояло впервые сесть за парту в колледже «Аоба».

После развода родителей я взял фамилию матери. Какая-то официальная бумага ничего не знала о человеке, которому её прислали, — для неё это были просто иероглифы.

Я положил конверт на пыльную тумбу и вышел наружу.

После недавнего дождя город оглушительно пах мокрым бетоном, ржавым железом и подгоревшим луком из маленькой закусочной возле самой станции. На перекрёстке кто-то смеялся — так громко и фальшиво, будто ему за этот смех отдельно платили. Двое парней шумно спорили у автомата с напитками, а девушка между ними бессмысленно пыталась открыть сломанный зонтик, хотя капать перестало ещё час назад.

Я перешёл на другую сторону улицы гораздо раньше, чем требовалось, просто чтобы обогнуть эту компанию.

В кармане оттягивала ткань дешевая зажигалка, купленная по дороге вместе с пачкой благовоний. Продавщица тогда спросила, нужен ли мне пакет, и мне пришлось попросить её повторить.

Я ведь понял вопрос с первого раза. Просто не успел вытолкнуть из горла ответ, пока она ещё смотрела на меня.

Со мной в последнее время это происходило постоянно.

Дома, в пустых комнатах, любая фраза звучала в голове нормально. Но стоило произнести её при живом человеке — и между словами мгновенно возникала липкая, душная пауза, в которой собеседник успевал передумать со мной разговаривать.

У подножия холма я остановился, чтобы хоть немного перевести дыхание. Сердце колотилось в самые рёбра.

К храму вела старая, подёрнутая мхом каменная лестница. В детстве она казалась мне значительно короче. Справа успели заменить перила на новые, а слева всё так же росла кривая, изогнутая сосна, которую мать всегда называла пьяной. Наверху горел одинокий свет в боковом окне жилого здания. Главные ворота закрыли на ночь, но узкий проход к кладбищу оставался свободным.

Я не заходил сюда с прошлой годовщины.

Тогда тётя лично привезла меня на машине, буквально доставила до могилы и всё время молча стояла за спиной. Я ненавидел её за эту опеку. А потом ненавидел себя — потому что именно она заплатила за проклятые цветы, разобралась с кучей документов и вымыла на моей кухне гору грязной посуды, к которой я не прикасался несколько недель.

Сегодня я попросил её уйти заранее. Жестко попросил.

У водоразборной колонки висели оцинкованные ковши. Один тихо и ритмично постукивал о соседний, когда сырой ветер пробегал между деревянными стойками. Я набрал ледяной воды, пошёл вдоль тёмных каменных рядов и дважды свернул не туда.

Мать лежала здесь второй год, а я всё ещё не мог сразу найти дорогу.

У нашего камня уже стояли свежие цветы от тёти. На мокрой черной поверхности дрожал изломанный отблеск одинокого фонаря. Я опустил ведёрко на землю, достал из кармана упаковку благовоний и долго, до боли, ковырял прочный целлофан ногтем.

Зажигалка сработала только с третьего раза, чиркнув желтым огоньком.

— Привет, мам.

Я сказал это по-русски.

Она всегда любила отвечать мне на японском, когда мы ещё жили в России, и переходила на русский — когда мы переехали сюда. Будто всё время пыталась оставить хотя бы щель в ту дверь, из которой мы когда-то уехали.

Я поставил тонкие палочки благовоний в песок, присел на корточки и тут же почувствовал, как плотные брюки больно натянулись на коленях.

— Костюм дурацкий стал, наверное, надо было другой надеть, ха-ха…

Больше ничего путного в голову не приходило.

Я ведь готовился к этому разговору всю дорогу: в ванной перед перегоревшей лампочкой, на лестничной площадке, возле магазина. Там получалось произнести много правильных, сложных слов. А здесь я просто заворожённо смотрел на крупную каплю воды, медленно ползущую по холодному камню, и думал только о том, что сейчас она упадёт на лепестки.

Она упала.

— Мне уже восемнадцать.

Я нервно потёр пальцем грубый шов на колене.

— Тётя купила торт. Маленький. Я половину съел, остальное…

Остальное пролежало в холодильнике, пока жирный крем не пожелтел и не засох. Я выбросил его глубокой ночью, отдельно от другого мусора, чтобы тётя случайно не увидела это в баке.

— В общем, нормальный был торт, думаю, тебе бы он понравился.

Внизу, за оградой, протарахтел одинокий мотоцикл. Здесь, в тишине между могильными камнями, его двигатель звучал так, будто кто-то с треском рвал плотную сухую ткань и никак не мог разорвать до конца.

— Меня приняли… в колледж. Там прикладные информационные системы, математика, ещё что-то. Я бы тебе рассказывал, если бы сам понял расписание.

Я попытался улыбнуться и почувствовал, как неприятно, судорожно напряглись щёки. Уж слишком непривычно изображать какую-либо улыбку, сдерживая всю ту тяжелую печаль, которую я постоянно прокручиваю у себя в голове.

— Школу всё-таки закончил. Не ту, конечно. Помнишь, ты говорила, что мне нужно меньше умничать и больше сдавать вовремя? Оказалось, это две абсолютно разные способности.

Мать умерла в конце моего первого года старшей школы. Мне только исполнилось шестнадцать. После похорон я ещё пытался ходить на занятия — то появлялся на полдня, то пропадал на неделю. К началу летних каникул перестал появляться совсем.

Потом почти полтора года квартира была единственным местом, где я мог нормально дышать. Тётя уговорила перевестись на заочное, привозила задания, забирала готовое. Иногда готового не было месяцами.

Только прошлой осенью я начал понемногу вылезать из этой ямы. До нормального человека было ещё далеко, но хотя бы обязательные работы перестали лежать пустыми.

Последний школьный год я числился на заочном, учился по переписке и ближе к выпуску приезжал на самые обязательные занятия. Тётя возила меня на некоторые. На остальные я пытался заставить себя добраться сам, иногда с третьей попытки. Бывало, доезжал в душном вагоне до нужной станции и возвращался домой, так и не решившись выйти на платформу.

Но аттестат всё-таки лежал дома… настоящий… с печатью.

Я хотел рассказать об этом так, чтобы она обрадовалась за меня.

Вместо этого тихим голосом произнёс:

— Я не знаю, как туда ходить.

Свежий порыв ветра прижал сизый дым к камню.

— Там люди. Все уже… нормальные. Они разговаривают, легко знакомятся. Знают, куда деть руки, когда стоят. А я сегодня минуту не мог купить палочки.

Я посмотрел на дымящиеся благовония.

— Эти, в смысле.

Зачем я уточнил? Перед кем?

Горло спазмом стянуло. Я тяжело сглотнул и снова ощутил жесткий воротник, хотя верхняя пуговица давно была расстёгнута.

— Я здесь десять лет живу. Десять. И если сейчас куда-нибудь исчезну, тётя заметит. Хозяин квартиры заметит, когда платёж не придёт. Больше…

Я не договорил.

Это было чертовски несправедливо по отношению к нескольким людям, которые искренне пытались со мной связаться. Я ведь помнил их сообщения. Иногда даже открывал старые переписки, чтобы тупо проверить: мне действительно писали или я придумал всё это задним числом.

— Папа деньги присылает.

На этой фразе неожиданно стало чуть легче. Про деньги можно было говорить сухо, не думая.

— По пятницам. Почти всегда утром. Теперь больше, из-за учёбы. Он написал, что главное — не бросить. Представляешь?

Я тяжело выдохнул носом.

— Л-ладно. Не буду об этом…

Несколько минут я сидел совершенно молча. Ноги окончательно затекли, и пришлось бессильно опуститься на край низкого бордюра. Камень был мокрым и ледяным. Я это заметил, но всё равно не встал.

— У меня на телефоне осталось твоё голосовое сообщение, — сказал я наконец в темноту. — Про молоко. Ты попросила купить молоко, когда буду возвращаться.

Я знал его длительность наизусть. Семнадцать секунд.

Сначала там шуршал целлофановый пакет, потом мать произносила моё имя, а в самом конце кашляла и добавляла, чтобы я взял себе что-нибудь поесть.

— Иногда включаю и не дослушиваю. Только начало.

Руки стало совершенно некуда девать. Я сцепил их в замок, разжал, сунул под мышки.

— Я очень устал, мам…

Слова вышли совсем тихо, практически без звука.

— Ты бы тогда сказала, что мне теперь делать.

Сверху, со стороны жилого корпуса храма, громко хлопнула дверь. Я сразу выпрямился и рефлекторно вытер лицо рукавом, хотя до этого даже не заметил, что оно мокрое.

Никто не пришёл.

Я дождался, пока благовония полностью прогорят, убрал пустую упаковку и поднялся. В затекших коленях больно закололо иглами.

— Я попробую, — сказал я камню. — Только не обещаю, что сразу получится.

На обратном пути я еще раз обернулся и посмотрел на камень.

Мне показалось невероятно важным запомнить, как именно сейчас стоят цветы.

У самого поворота между кладбищем и храмовым садом узкая дорожка сужалась. Я смотрел исключительно под ноги, чтобы не вступить в грязную лужу, и заметил чужие ботинки слишком поздно.