Читать онлайн Aleksandr Demidov - Полтина медью

Гусь был живой и не хотел на весы.

Баба держала его под мышкой, крепко, как держат ребёнка, который сейчас вырвется, а гусь вытягивал шею, шипел на Тихона и норовил ущипнуть Ершова за рукав. Ершов стоял у весов с гирей в руке и не знал, куда её деть.

— Его взвешивать не надо, — сказала Аграфена. — По нему и так видно.

— Видно — а сколько в нём? — сказала баба. — Он жирный. Ты пощупай.

— Не буду я его щупать.

— Пощупай. Полпуда соли за него мало.

— За него — четверть, — сказала Аграфена.

— Четверть! — Баба повернулась к Ершову, как к судье, потому что Ершов был в кафтане, а кафтан на торгу значил одно: из избы. — Батюшка. Ты скажи. Четверть пуда соли за гуся. Это по-божески?

Ершов посмотрел на гуся. Гусь посмотрел на Ершова, повернув голову набок, одним глазом, круглым и злым.

— Я не знаю, сколько стоит гусь, — сказал Ершов честно.

— Вот, — сказала баба. — И он не знает.

— Никто не знает, — сказала Аграфена. — Третья часть пуда. И всё.

Баба подумала, перехватила гуся поудобнее и кивнула. Тихон взял совок, насыпал в её мешок соли, на глаз, — Аграфена посмотрела, Тихон досыпал, — и баба сунула гуся Тихону, а Тихон, не ожидавший, взял его неловко, за крылья, и гусь закричал так, что с соседнего навеса взлетели голуби.

— Домой его, — сказала Аграфена. — Фёкле.

Тихон ушёл с гусем. Гусь кричал до самого Гостиного двора.

Ершов положил гирю.

Это был третий гусь за неделю. До гусей были куры, яйца, лён, два горшка коровьего масла и бочонок огурцов прошлогоднего засола, который Аграфена взяла, понюхав, и потом три дня отдавала соседям, потому что огурцы оказались не прошлогодние, а позапрошлогодние. Был ещё один мужик из Куралова, который предлагал вместо платы три дня работы на дворе, и Аграфена его взяла, и он три дня чинил ей забор, а на четвёртый пришёл ещё за солью и сказал, что забор теперь хороший, но вот сарай…

Денег в Казани не было.

То есть деньги были — медь. Медь была везде: в кошелях, в узлах, за пазухой, в горшках под полом. Государь не первый год платил медью всем, кому должен, — стрельцам, ратным, подьячим, ямщикам, мастерам на кремлёвской стене, — и медь расходилась по Казани, как вода по половицам. Брали поначалу по указу, как серебро, — а теперь за медь не давали ничего, потому что её никто не брал: кто продавал хлеб, тот хотел серебра, кто продавал соль, тот хотел серебра, а серебро берегли. И за одну серебряную копейку на торгу просили восемь медных, а в Москве, говорили, уже десять, и это не было ценой — это было то, что говорили шёпотом, потому что по указу медь стояла с серебром вровень, и за такой шёпот били кнутом.

Поэтому Казань меняла.

Меняли гусей на соль, соль на дёготь, дёготь на рыбу, рыбу на сено, сено на работу, работу на хлеб. Никто не называл цену, все щупали, нюхали, ругались, и под конец сходились, и никто не был доволен.

Аграфена не писала на доске больше ничего, кроме «Соль — 6 ал. пуд». Шесть алтын — её прежняя цена, по доске. Одна для меди и серебра, как велено. Её никто не платил. Её писали, чтобы она была написана.

— Огрофена Петровна, — сказал Ершов. — Мне идти.

— Иди.

Он не пошёл. Солнце поднялось над Гостиным двором и уже било под навес. Пахло рыбой с Рыбного ряда, дёгтем, нагретой пылью и солью. Из кремля, сверху, ударили к обедне в Благовещенском, и тут же отозвались внизу Никола Тульский и Богоявление: был четверг, Бориса и Глеба.

Он стоял у весов по утрам, полчаса до избы, с самой весны. Аграфена сказала, что его кафтан у весов лучше всякого целовальника: при подьячем никто не скажет, что гиря лёгкая. Это была правда. Но гирей теперь почти не вешали. Вешали гусей. Он один раз вешал поросёнка.

И ещё он стоял у весов потому, что в избу идти не хотелось.

Не потому, что там было плохо. Там было хорошо. Вешняков сидел за дьяковым столом почти год до государева указу, указа не было, а изба при нём стала другая — тише, быстрее, суше. Отписки уходили в тот же день. Челобитные лежали не больше недели. Пантелей начал приходить к обедне, а не к обеду. Даже сторож стал мести двор утром.

Ершов не мог сказать, что плохо. Он только не мог привыкнуть, что его листы теперь возвращаются к нему с чужими чертами поперёк, ровными, как по линейке. «Коротко», — говорил Вешняков. Ершов писал коротко. Вешняков вычёркивал половину короткого.

— Тимофей Андреевич, — сказала Аграфена.

— Иду.

— Погоди. — Она смотрела мимо него, на торг.

К навесу шла женщина. Молодая — лет двадцати пяти, — в синем сарафане, линялом, в стоптанных чёботах, с ребёнком на руке и с другим за подолом. Шла, оглядываясь, как ходят на торг люди, которые давно на торг не ходили. Ребёнок на руке спал, раскрыв рот. Тот, что за подолом, был мальчишка лет пяти, белоголовый, грязный, и он не смотрел ни на соль, ни на рыбу, а смотрел на калачи у бабы в соседнем ряду, — смотрел так, что Ершов отвёл глаза.

У женщины ничего не было в руках. Ни гуся, ни узла, ни горшка.

Она подошла к прилавку.

— Здравствуй, хозяйка. Соли мне.

— Здравствуй. Что даёшь?

— Деньги.

Аграфена подняла бровь.

— Медь — не возьму, — сказала она тихо, так, чтобы не слышал соседний ряд. — Не держу на неё товара.

— Не медь. — Женщина помолчала. — Пуд. И ещё полпуда.

Она пересадила спящего ребёнка на другую руку, левой развязала узелок на поясе и стала считать на ладони.

Серебро.

Ершов увидел это раньше, чем понял, что видит. Он увидел, как Аграфена перестала вытирать руки. Как баба с калачами в соседнем ряду повернулась. Как торговка рыбой за спиной у женщины привстала и посмотрела через плечо.

Серебра на торгу не видели с Пасхи.

Женщина считала долго, губами. Копейки были светлые, мелкие, но не такие, как бывают у мужиков с покоса, — не стёртые до полногтя. Тёмные, будто их долго держали в тепле, в поту, на теле. Некоторые были погнуты. Она отсчитала двадцать семь — девять алтын, по доске, — ещё раз пересчитала и подала Аграфене на ладони.

Аграфена взяла их, как брала всякие деньги, не глядя, пальцем, — и на одной её палец остановился.

Она взяла эту копейку двумя пальцами и поднесла к глазам. Ершов смотрел через её плечо.

Копейка была пробита. С краю, над головой всадника, — маленькая дырочка, ровная, круглая, будто шилом. В дырочке, как в ушке иглы, застрял обрывок нитки — тёмной, красной или бурой, не разобрать.

— Это откуда? — спросила Аграфена. Не строго — так, как спрашивают, откуда рыба.

— Мужнина, — сказала женщина. — Муж из уезда привёз. Вчера. — Она помолчала. — Жалованье.

— Жалованье, — сказала Аграфена.

— Жалованье. — Женщина смотрела ей в глаза. — Он стрелец. Ефрем Култышев. Стрелецкая слобода, у Арского. Его всякий знает.

— Стрельцам жалованье медью, — сказала Аграфена.

— Нам — медью, — сказала женщина. — А ему в уезде дали. Он с подьячим ездил, по деревням, провожатым. Подьячему — сбор, ему — провожатое. — Она кивнула на копейки. — Не возьмёшь — скажи. Я к другой пойду.

К другой идти было некуда. Сабуровский двор с прошлой осени стоял за приставом, и соль в Казани была одна — эта. Обе это знали.

— Возьму, — сказала Аграфена. — Серебро есть серебро.

Тихона не было — Тихон носил гуся. Аграфена сама взяла совок и насыпала полтора пуда, с горкой. Ершов взвесил — ровно, и немного сверху. Женщина подняла мешок одной рукой — ребёнок на другой так и не проснулся — и пошла.

Мальчишка, уходя, всё оглядывался на калачи.

Аграфена посмотрела ему вслед. Потом взяла из ящика одну копейку — простую, целую — и протянула Ершову.

— Догони, — сказала она. — Калач малому.

Ершов посмотрел на копейку.

— Я?

— Тихона нет.

Ершов взял копейку и пошёл — не побежал, подьячему на торгу бегать не годится, — пошёл быстро, через Рыбный ряд, мимо калачницы, и купил у неё калач, большой, тёплый, — калачница взяла серебро и посмотрела на Ершова так, будто он принёс ей икону, — и догнал женщину у Гостиного двора, и сунул калач мальчишке в руки.

Мальчишка схватил калач обеими руками и сразу откусил, не глядя, кто дал.

Женщина обернулась. Увидела кафтан. Лицо у неё стало не благодарное, а настороженное.

— Это хозяйка, — сказал Ершов. — Соляная.

Женщина ничего не сказала, кивнула коротко и пошла дальше, таща за руку мальчишку, который ел на ходу, роняя крошки в пыль.

Ершов вернулся к навесу.

Аграфена стояла у прилавка и вытаскивала ногтем нитку из пробитой копейки. Вытащила, бросила под прилавок, завернула копейку в тряпицу и положила не в ящик, а в кошель на поясе.

— Ты чего? — спросил Ершов.

— Ничего. Дырявую на торгу не возьмут. — Аграфена затянула кошель. — Весом возьмут. Серебро всё одно.

— Она сказала — с подьячим ездил.

— Слышала.

— С каким подьячим?

— Тебе лучше знать. Ты в избе сидишь, не я. Кого посылали?

Ершов подумал.

Посылали в начале месяца двоих: одного по Ногайской дороге, другого по Арской, — брать с дворов полтинные деньги по государевой грамоте. Сбор был новый, ратный: со всякого двора, который не служит, по полтине, на жалованье ратным людям, — и брать велено было медью, потому что медью государь и платил ратным. Так медь шла из уезда в Казань, а из Казани обратно, ратным, и, как сказал Пантелей, до Москвы не доезжала ни копейки, — Москве от этого сбора была одна бумага. По Ногайской поехал Степан Рукавишников и уже вернулся. По Арской, к черемисе, — Огарков. Матвей Огарков, сосед Ершова по лавке. Вешняков сам его выбрал. Ершов помнил, как Вешняков сказал: «Огаркова. Огарков пишет коротко».

Огарков не вернулся. Ершов не помнил, чтобы кто-то об этом говорил. Ершов вообще не думал об Огаркове с тех пор, как тот уехал, — разве что радовался, что на лавке стало просторнее.

— Огаркова, — сказал он.

— Вернулся?

— Не знаю. — Ершов помолчал. — Стрелец, выходит, вернулся. Вчера.

Аграфена ничего не сказала. Она взяла тряпку и стала вытирать прилавок — там, где лежало серебро, где ничего уже не было.

— Им сбор медью велено брать? — спросила она немного погодя.

— Медью.

— А стрелец жене принёс серебро. — Она провела тряпкой ещё раз. — В поту держанное. Это не жалованье. Жалованье в поту не держат, его сразу несут.

— Может, копил.

— Может, — сказала Аграфена. — Стрелец — копил. С двумя малыми. — Она сложила тряпку. — Иди. Опоздаешь.

Ершов пошёл.

Он прошёл Рыбный ряд, где торговки меняли окуней на яйца и ругались из-за того, сколько яиц за окуня, — одни и те же слова, одним и тем же голосом, — прошёл мимо Моховой будки, где Мохов отпускал квас в долг, под запись мелом на двери, и запись была уже до самой притолоки, — прошёл мимо Гостиного двора, у ворот которого Тихон, вернувшись без гуся, сидел на корточках и пересказывал кому-то, как гусь ущипнул Фёклу, — и Тихон его не заметил, — и стал подниматься к кремлю, по взвозу, по жаре, в кафтане.

На середине взвоза он остановился.

Шапки на нём не было.

Он постоял, подумал, — до избы было ближе, чем до лавки, — и пошёл назад.

Аграфена стояла под навесом. Шапка лежала на весах, на той чашке, у которой он стоял, и чашка с шапкой опустилась, а пустая поднялась.

— Фунт, — сказала Аграфена. — Твоя шапка.

— С пылью.

— С пылью, — согласилась она и подала ему шапку. — Теперь точно опоздаешь.

Ершов опоздал не намного — к тому времени, как он поднялся в избу, обедня в Благовещенском ещё не отошла, — но опоздал, и это было видно по тому, что все уже сидели.

Вешняков сидел за дьяковым столом. Пантелей — за своим, у печи, над книгой. Рукавишников, вернувшийся с Ногайской дороги на прошлой неделе, — на лавке, где у него был угол, загорелый, облупленный, с повязанной тряпкой шеей: его в дороге покусали слепни. Сторож спал у двери на табурете. Огарковское место у окна — рядом с Ершовым, по той же лавке, — было пустое: чернильница, закрытая тряпицей, нож, песочница, связка перьев, перетянутая ниткой, как Огарков всегда перетягивал, чтобы не растащили.