Читать онлайн Роя Райх - Последняя тень

«Когда дело касается пути воина, одиночество – это его доспех. Но когда встречаются два одиночества, их тени сплетаются туже узлов на рукояти меча».

Стук деревянных сандалий оглушал сад. Шелковый ремешок на них до боли врезался в натертую кожу, а белый таби уже окрасился красным. Так сильно служанка спешила через всю деревню, чтобы сообщить о важной новости. Огибая додзё, минуя сад с зацветающими сакурами и по щиколотку утопая в мокрой от росы траве, она достигла порога дзёнина.

– Кто такая? – остановили тётку стражники, грубо схватив за плечи.

– Пустите! – ответила той же грубостью запыхавшаяся женщина. Пряди ее прически вымокли от пота и непослушно выбились, чуть прикрывая лицо. – Пустите, сказала! – дернулась она. – Я одна из повивальных! Голов захотели лишиться, щенки?

Цепкие пальцы стражников на жилистых плечах хмурой тетки ослабли. Одарив опасным взглядом двоих крепких мужчин, она шершаво прошипела им в спину:

– Мальчишки. Давно ль вас из пеленок мне доставать приходилось?!

Во дворце, впрочем, как и во всех владениях дзёнина, в такое время свет и даже малейший его намек был непозволительной роскошью, но в этой темноте повивальная без труда нашла место, чтоб разуться и тихо прошла в Хрустальную залу – самую выбеленную комнату во дворце. Отблеск гладкого зеркального мрамора на полу и стенах позволил увидеть очертание человека и тяжелый серый дым из его длинной трубки, который густо стелился по полу. Служанка низко поклонилась, что осталось для дзёнина незамеченным, и, вступив за порог зала, опустилась на татами.

– Явилась… – Переминаясь на плоской подушке, что скользила под коленями, он втянул глубже тошнотворный дымок. – Ну. Говори. Не только же ты пол сюда марать пришла, – добавил он, повернув голову, отчего повивальная, подобно подбитой собачонке, схватилась за ногу, из которой давно сочилась кровь.

– Прощения просим, господин.

– А… – брезгливо отмахнулся мужчина, и служанка затихла. – Она выжила?

– Мертва.

Недолгое молчание, раскалившийся на конце мундштука уголек, затем смолянистый выдох – и дзёнин в светлом полураспахнутом кимоно медленно поднялся на ноги, крепко сжимая кулак. Он был явно нетрезв. О том говорили плотный перегар и открытый кувшин рисового спирта на низком столике.

– Так и знал, – стиснул зубы мужчина. Он пытался скрыть свое состояние, встав на ноги более чем решительно. – Значит, превозмогая боль и вытерпев все мучения, она напоследок подарила мне сына. Наследника… – утешил себя он.

Повивальная прикусила язык, громко сглотнув.

– Ч-что? – фыркнул дзёнин, ожидать от которого за дурные вести сейчас можно было чего угодно. Повивальная сжалась. – Хочешь сказать, я был бессилен тогда и смог сотворить только девчонку?! – прохрипел он.

– Нет, господ…

– Наш род, – врезал он своей речью, как больной пощечиной. – Он еще никогда не был так опозорен! Женщина будет слабой наследницей. О, черти… и все это на моем веку. Какие же демоны захотят связываться с девкой? С самим воплощением слабости!

– Господин…

– Ты верно посмотрела? Может быть, сквозь темноту ты не недоглядела чего-то, а?

– Господин, это девочка! Прекрасное, божье создание…

– Ты, видно, шутишь надо мной? Божье… мы уж давно богам не молимся! – глаза дзёнина запылали огнем, по залу прошипели нечеловеческие ноты. – Вон! Поди вон! Все вон! Все-е!

Оставшись в одиночестве, дзёнин поддел пальцами узкое горлышко кувшина и отяжелевшими, будто приросшими к мрамору ступнями, пошатываясь побрел в другую комнату, и повалился к очагу.

– И что ты мне оставила после себя, Саёри? Как могла ты так опозорить меня после смерти? – Сделав два больших глотка выжигающего горло спирта, дзёнин откинулся назад, прижавшись щекой к прохладному татами. – Я позволю себе сегодня плакать о тебе, Саёри, – еле двигал он челюстью, теряя каплю соленой влаги, что надоедающе долго скатывалась по лицу. Слезу не смахивал нарочно. Ждал, пока она, щипая, иссушит его кожу. По-своему прощался с женой. В голове мутно перебирались мысли: как хрупкая девочка сможет заключить сделку с демоном, который должен стать для нее соратником и помощником. Как защитит остров?

Ёкаев интересовали сильные волей и духом, сильные телом. Но никак не слабость этого тела.

Еще во времена первых варваров, когда на закрытый от мира остров Шэн пришли чужаки, предок дзёнина – Великий Кохэку – без устали молил богов помочь ему защитить свой клан, свой народ и свою землю. Он разбивал лоб о молитвенный камень, каждый день только больше теряя людей в жестоком бою стали и пламени.

И его плач был услышан однажды.

Демонами.

Кохэку заключил сделку с одним из них. Ему откликнулся Тэнгу. Он мог крушить варварские постройки, рвать лошадей надвое, но Тэнгу, взамен на возможность поселиться на вершине горы Ояма и жить среди людей, дал кусок металла, который достал прямо из Царства Тени. Из одной части этого металла было наказано выковать меч. Имя ему – «Последняя тень». Тот, кто станет владеть этим мечом, не будет знать ни усталости, ни времени. Из второй же части металла смастерили тончайшие доспехи, что защищали все тело под одеждой.

Выбрав одного воина из своего клана, Кохэку удостоил его честью и отдал блестящие доспехи. За одну ночь варвары были изгнаны, а дзёнин и безымянный воин стали историей не только клана Зецуэй, но и всего острова Шэн.

Однако мало кто знает, почему на самом деле Кохэку отдал доспехи...

Человек из квартала удовольствий

Холодное железо камерной решетки грубо ударило по лицу молодого мужчины. Его нижняя губа брызнула кровью, будто на нее надавили, как на переспелую вишню. Надзиратель ударил со всего маху. Грохот разнесся по всей тюрьме, отчего встрепенувшиеся заключенные стали встречать бедолагу потешными возгласами. Сплюнув, юноша оскалился, чем вызвал комичную улыбку еле протискивающегося меж стенами тюремщика.

– Ну что, трепач? Смотрю, пожёстче любишь?

– А ты жену свою спроси, как я люблю, – выдавил юноша сквозь зубы из-за решетки и, получив удар коленом по печени, вжался в нее еще сильнее.

– Больно тебе что ли, урод? Ничего! К утру тебя казнят, и твои муки закончатся.

– Мои муки закончатся, когда ты перестанешь набивать свой грязный рот рисом до отказа! Все не пойму, что ты мелешь, – насмехнулся заключенный, чуть кивнув надзирателю. – У тебя рис над губой, вот здесь.

Грузный мужчина оторвал болтуна от решетки и с легкостью впечатал в нее вновь. Парень обмяк, и лишь затем огромные руки надзирателя, похожие на ковши, закинули бездыханное тело в грязную камеру.

– Поспи-ка, трепач. Устал я от твоей болтовни.

– Кого это к нам в камеру привели? Не поделишься, Коги? – зашипел один из заключенных.

– А ну тише тут! Разорались! – шарахнул кулаком по соседней решетке Коги. Любил он руки распускать. Его лысина блестела, как блюдо, облизанное им же после жареной свинины. Он был и человеком-то мерзким, так что о его должности было бы лучше умолчать. Будучи мелочным и жадным, Коги больше всего не любил, когда задевали его самолюбие. Надо сказать, такое и трогать-то не шибко хочется, но для заключенных, которые задерживались в подобных камерах совсем недолго, Коги был информатором, большим человеком, как ни крути! Серьезная должность, требующая недюжинной сноровки, ведь подобно разбойникам в этих стенах, информаторы живут с ними примерно наравне. Иногда и дольше, конечно. Так утешают себя каждый раз те, кто приходит сюда.

Коги снова жахнул кулаком, решетка с грохотом сотряслась, и галдеж поутих.

– Хотите информацию – цену вы знаете, – распетушился важный надзиратель, что только приблизило его кончину.

Мелочный народ эти заключенные – сборище воров и убийц. В дальнем темном углу, порознь друг от друга, пристроилась банда налетчиков, которых обвиняли в шпионаже. Любой уважающий себя синоби вздрогнул бы от ужаса: кривые и косые, с гнилыми пальцами и вытекшими от неумелых драк глазами, в рванине… одним словом разбойники – не шпионы! Но властям города все равно. Не умеют они отличать благородную профессию от уличного сброда.

В общем, хлебом не корми этих разбойников, только свежие новости подай! Даже с петлей на шее слушать будут. И что же? Похлопали по дырявым штанам, скинулись и зазвенели монеты в ковше у тюремщика. Доволен тот собой, точно доволен!

А трепач все бездыханно на полу валялся, лицом прямо в раскисшей жиже.

– Слухи тут ходят, что «Последнюю тень» снова видели, – приглушенно сказал один из заключенных.

– Брешешь! – зашипел второй. – «Последняя тень» на то и последняя. Видел ее тот, кто смерть свою от нее встретил. Говорят, это молодой мужчина в черной маске с широкими плечами, – нервно подергивал он свою хлипкую бороденку грязными костлявыми пальцами.

– Тьфу ты, мужеложец проклятый! Чтоб тебя! – замахнулся из соседней камеры третий. – Всю фантазию мне испортил!

– А я-то что? Говорят так!

– А ничего. Меня повесят на днях, а ты тут со своими замашками! – зажмурился третий, а затем облизался, будто смаковал заморский гостинец. – «Последняя тень», «Последняя тень» – это милая дама с волосами словно ночь, запахом, как жасмин, и расписным кимоно, которая дарит сладкую смерть…

– Да, конечно! Размечтался! – снова перебил второй. – Вот только будет не сладко! Тебя поставят раком, снимут штаны и…

– А ну, молчать! – пробасил Коги, и тяжёлый гул провибрировал по темнице. – В общем так. За что уплачено, о том и посудачено! Не знаю я никакую тень, но если вы намекаете на того языкастого хлыща, то очень зря, – он указал пальцем в сторону камеры с трепачом. – Эта грязная рожа – Ютака Мидзуно. Он пьяница и дебошир. Устроил погром в квартале удовольствий, порвал дорогое кимоно госпожи Ян, требовал обслужить его бесплатно! Столько шороху и хлопот он доставил, пока я вез его сюда, зараза... – схватился за переносицу тюремщик, драматично прикрывая глаза.

– Странно, впервые слышу о нем, – настороженно чесался второй. – Но он ничего… вкусный.

Тюремщик скривился.

– Я твою рожу поганую тоже вижу впервые. Ты кто? – посветил огненным фонарем на узника Коги. Тот недовольно поморщился, только сильнее расчесывая лицо, будто от волнения. – А ну! Покажи мне свою морду. – Чесоточного, как подменили. Рвано дергаясь, тот стал расчесывать себе плечи. – Что это с тобой? Больной что ли? – готовился наклониться информатор, но замер, вновь услышав самодовольный, игривый голос, который ранее многие в темнице уже запомнили.

– Не стоит этого делать, поросеночек, – протянул довольную улыбку Ютака, завалившись на пожухлый кусок спрессованного сена.

– Чего? Ты это мне? – фыркнул надзиратель. Казалось, ему послышалось. Фонарь от его долгой болтовни почти истлел, да и в темнице стало странно тихо.

– Руки убери от него, говорю. Иначе умрешь, – тешился парень, упорно выковыривая забившуюся грязь под ногтями.

– Смеешь мне угрожать?

– Да что ты, кто я такой? Знаешь, я с удовольствием поболтал бы с тобой и твоим ожирением, но боюсь, что прямо сейчас… тебе откусят руку.

Хруст переломленных костей пришелся к словам Ютаки так же удачно, как к обеду аперитив. Он поймал острое ощущение чего-то, что уже видел сегодня: по железной решетке брызгала кровь, а вопль, который поднялся в темнице, походил на хоровое пение. Стоило бы отметить, что натужный вой Коги брал самую высокую ноту, а его довольно мясистую руку в углу наскоро доедал тот самый мужеложец из банды так называемых «шпионов».