Читать онлайн Элина Градова - Постельный раб. Книга 1

- Это что? - вернее, - Кто это, папа? – отец хохочет заливисто и искренне, вытирая набежавшие смешливые слезинки в уголках глаз,

- Это Ваш личный раб, госпожа Северина, - ещё и дразнится, - как же Вы могли позабыть, что купили себе мальчика для утех? Вот, он готов к исполнению обязанностей, - хитро подмигнув, добавляет, - любых! – и даже не краснеет.

Последнее дополнение предпочитаю пропустить мимо ушей, вернее, сделать вид.

- Раб?! – что за чертовщина?

- Чертовщина то, что купила, а теперь отказываешься, хотя я полгода занимался его воспитанием, чтобы ты была довольна, дочурка.

- Это какая-то ошибка, пап, у меня нет рабов.

С тех пор, как почил в бозе мой старый супруг – большой охотник поизмываться над подневольным людом, я всех рабов распустила. Вернее, вольные грамоты подписала. И предложила остаться служить по собственной воле за жалование, а нет, идите, никого не держу. Практически все остались, осмелели, а в былые времена то и дело ловили беглых в наших краях.

В недоумении рассматриваю батюшкин подарок: мужчина голый по пояс, босой, из одежды только полотняные широкие штаны, подвязанные верёвкой на тощей талии, а то и те бы потерял. Кожа смуглая, по спине вдоль и поперёк зажившие шрамы, видимо, плеть гуляла по этому телу не единожды. Ни лица, ни возраста не пойму. Человек стоит на коленях, низко опустив голову, на шее широкий железный ошейник, а от него тянется крепкая верёвка, конец которой намотан на кулак Гонзо – верного отцовского слуги.

- Вы так его и вели на четвереньках? Все двадцать вёрст?

- Помилуй Бог, дорогуша, я же не зверь, - изумляется папа, но пояснение просто умиляет, - как можно товар портить? Привёз в карете честь по чести, он даже ног не топтал, не то, что коленей!

- Неужто, в карете! – не верится.

- Ну да, на полу места много! – действительно, как я не догадалась сразу, что он бросил его себе под ноги вместо коврика.

Жалко человека, но, тем не менее, надо отказываться, зачем он мне сдался?

- Так я ж не просила, - удивляюсь, с чего такая щедрость? Отец – поборник традиций, мои нововведения не одобряет. Считает, слишком много воли дала народу и ещё пожалею, но соваться со своими правилами не смеет. Прошли его времена. Когда он выпихнул меня юной девчонкой замуж за старого приятеля, с которым знаком давным-давно, и в мохнатые годы под стол пешком к нему ходил, а тот сопли ему вытирал.

Вот тогда и кончились его правила.

Я рыдала, висела у него на руках, валялась в ногах, но тщетно. Заступников не нашлось. Матушка умерла в моём раннем детстве, так что я росла самостоятельным ребёнком, хоть и с няньками. Но няньки - рабыни, значит, не защита. А новая отцова жена Лусинда, чуть старше меня, была только рада, что не ей одной маяться, да и глаза мозолить своим оптимизмом не буду.

Только мне повезло больше Лусинды, прожив в «счастливом» браке чуть больше трёх лет, я благополучно овдовела, а она – бедняжка нет. И говорить «увы» не стану, потому как, несмотря ни на что, своему отцу скорой кончины не желаю.

- Это твой раб, забывчивая моя! – возвращает на землю отец, - сама привезла его полгода назад в мою усадьбу и оставила.

- Мо-ой?

Неудачно упав с лестницы пять месяцев назад, я чуток ударилась головой, так что некоторые вещи не могу припомнить. То ли было, то ли нет. Но чтобы раб…

Надо как-то культурно отказываться от сюрприза, который папа считает моим. А пока уже даже больно смотреть, как человек протирает колени о гравий дорожки.

- Подними его! – командую слуге, - хочу рассмотреть подарочек.

- А, ну-ка, встал! – Гонзо дёргает верёвку вверх, досадливо морщась, - слышал, что госпоже угодно?! Отец только довольно потирает руки.

Голова мужчины дёргается, ошейник острым краем больно врезается в горло и, не рискуя быть задушенным, он встаёт, но глаз поднять не смеет. Так и стоит с низко склонённой головой, длинная чёлка заслоняет лицо.

Зато, я вижу его тело. Он высок и широк в плечах, но худой неимоверно! Ключицы торчат, рёбра все наружу, штаны съехали и повисли только лишь на тазовых костях.

- Вы не кормили его, что ли? Он же тощее бродячей собаки!

- Кормили! – поясняет родитель, - в меру, чтобы далеко не сбёг!

- Глянь-ка на меня, парень! – обращаюсь непосредственно к рабу. А он, словно не слышит, даже головой не шевельнул.

- Да что ж за олух-то такой навязался! – Гонзо дёргает его за длинные волосы сзади и не выпускает, заставляя поднять голову и держать прямо.

Слишком сильно тянет, так что она задирается лицом кверху, заставляя неловко сглатывать, открывая острый кадык и ужасный, врезающийся в кожу, ошейник.

Мужчина невольно держит голову поднятой, так что можно его разглядеть. Мы с отцом на крыльце в пяток ступеней, слуга с рабом на земле, и ещё два сопровождающих охранника поодаль. Так вот, раб с нами почти вровень и намного выше старика Гонзо. Примерно, как те два амбала на заднем плане.

Несмотря на оставленные длинными волосы, лицо гладко выбрито и довольно благородно. Лоб высок, брови тёмные вразлёт, пушистые ресницы прикрывают глаза. Хороший прямой нос, гармоничный подбородок, щёки впалые, так что скулы выпирают остро, тронь и порежешься. Но это явно от недокорма. Кажется, его лицо знакомо.

- Глаза открой! – командую. Что за неповиновение? Ясное дело, что рабам в нашем государстве строго запрещено таращиться на господ, но сейчас не тот случай. Сама велю, - глаза!

Он получает промеж лопаток тычок от Гонзо и наконец-то взглядывает на меня, обжигая дикой ненавистью и болью, аж комок к горлу! Невольно хватаюсь за шею, словно не на нём железная удавка, а на мне. Пронзает озарение,

- Исмаэль?! – как же я могла забыть! Эти чёрные оливы слегка раскосых глаз пепелят меня такой обидой, что плакать хочется, - как же я могла?..

Полгода назад

Солнце медленно, но неумолимо сползало за горизонт, плохо укатанная грунтовка пылила, завивая воронками мелкий песок из-под копыт Пигалицы, бричка мягко катилась вперёд, оставалось не меньше десяти вёрст, когда впереди показался караван. Это осложняло положение.

Встречаться с незнакомцами не хотелось, но и плестись следом не имело смысла. Скоро тёмная риголейская ночь накроет мир от горизонта до горизонта бархатной шапкой, и тогда уж точно придётся пристать к попутчикам, потому, как ни я, ни моя Пигалица не решимся путешествовать в такое время, даже если до родной отцовской усадьбы подать рукой.

Края здесь неспокойные, то и дело что-нибудь случается. То господа чудачат, то рабы бегут. А потом ищи-свищи, да только и косточек никто не найдёт.

Самый верный способ, наоборот, прибавить рыси и поскорее обогнать неспешную процессию.

По мере приближения различаю цветастые купеческие шарабаны, наверное, гружёные заморскими дарами. Лошади в них впряжены основательные мохноногие першероны, да ещё и по двое, иначе выдохлись бы давно, а они ничего, тянут меланхолично не свою ношу, идут себе и идут. Но видно, насколько глубоко вязнут колёса в пыли, значит, груз тяжёл.

И даже не посторонятся. Что им лёгкая бричка-двуколка, с запряжённой всего одной невысокой и, по сравнению с ними, узкокостной кобылкой с игривой чёлкой, по кличке Пигалица, да ещё и правит ею молодая госпожа. Ну и что, что непростая, а дочь местного крупного землевладельца Кристополуса и, самое главное, не какая-нибудь бесприданница, торопящаяся в гувернантки к изнеженному чаду в знатную семью, а богатая вдовствующая графиня. Сильно побогаче всего этого каравана.

В попытке обогнуть процессию по обочине, бричка чуть не слетела в овраг, хорошо, что Пигалица – шустра и умна, почувствовав опасность, живо рванула в сторону, едва не столкнувшись с шарабаном.

Наконец, нам решили уступить. Один из возниц, косо глянув, зычно гаркнул вперёд,

- Иолис, Михаэлис, возьмите правее и тормозите, надо пропустить госпожу!

- Благодарствую, добрый человек! – улыбнулась я. И, воспользовавшись моментом, легонько стегнула,

- А ну, Пигалица, поднажми!

И она поднажала! Сорвалась в лёгкую рысь, да только не учла, что объезжать по обочине - то ещё приключение.

Левым колесом бричка цепляла высокий травяной край, а правым чертила по сыпучему песку, отчего её нещадно кренило и вело набок, и я боялась, как бы не перевернуться.

Поэтому ничего удивительного, что глазеть на процессию, растянувшуюся по всей дороге, было некогда.

Однако, в середине каравана обозы сменились пешими людьми. Они потеснились. Самое время выровнять транспорт, но не получилось. Бричку потащило в песок ещё глубже, и сколько я ни кричала,

- Тпрруу! – сколько ни натягивала поводья, ситуация только ухудшалась.

Почувствовав неладное, Пигалица испугалась и дёрнула вбок, двуколка накренилась сильней… и перевернулась! А я, если бы не убилась, то пострадала бы точно! Но!

Меня подхватили чьи-то сильные руки ровно за миг до того, как карета, вывернув оглобли, сделала кувырок и воткнулась в пыль кверху колёсами!

Сердцеколотилось, как сумасшедшее, дыхание перехватило, и лишь только ровный шёпот,

- Не бойся, обошлось… - успокаивал, а в голосе слышался небольшоймягкий акцент. И так захотелось поверить, прижаться покрепче, спрятаться от пережитого страха в этих сильных руках.

Глянув на бричку, колёса которой продолжали крутиться по инерции, да на взъерошенную Пигалицу, косящую дурным глазом на свою отстегнувшуюся ношу, я осознала весь ужас того, что могло со мной случиться, и подняла глаза на спасителя,

- Спасибо, - прошептала, пересёкшись взглядом с сильно обросшим мужчиной.

Его яркие, жгуче-чёрные глаза в окантовке длинных пушистых ресниц дарили покой и уверенность, и в то же время будили что-то глубинное неизведанное женское.

Это он, - отчётливо простучало сердце.

Разве? - усомнился мозг.

Потому, что вид спасителя говорил о том, что у него самого не всё ладно. Вряд ли так мог выглядеть благополучный человек. Те, что столпились рядом, тоже были не лучше.

Я не ошиблась,явно пленные, вывезенные из Азура – небольшого государства к востоку, недавно преклонившегося перед нашей короной после многолетнего противостояния осаде и почти месяца открытых военных действий.

Так и есть, вся процессия - сплошь мужчины довольно молодого возраста. Значит, воины, уцелевшие после битвы. Такое правило победителя: мужиков из побеждённых земель надо угонять в рабство.

Мой батюшка получил свои богатые владения за службу первым советником при короле Андриасе и, уйдя на покой, зажил тихо, но государственную мудрость не утратил,

- Если не хочешь получить бунта в оккупированных землях, уводи крепких молодых мужчин оттуда. Они не будут покорными. Помнят волю и порядки при прежнем правителе, и при любом недовольстве, первыми возьмутся за оружие. Упусти этот момент и получишь восстание. Оставь баб с малыми детками, они вырастут не помнящими суверена, да стариков и увечных, что не поднимут головы, потому что их игра сыграна. Не тронь слабых, пускай доживают, коли смогут потому, что с мужиками заберёшь у них большую часть хлеба и иного урожая за то, что не преклонились сразу миром.

Золотые слова! Оттого и правой рукой короля прослужил без малого тридцать лет. За какие-то особые заслуги, о которых никто не знает, граф Огустен Кристополус был отпущен в свои владения на достойный пенсион.

Но сейчас, глядя на уставших, худых оборванцев, босых, обросших, никак не верится, что вот эти люди могут пойти на бунт! Их явно очень плохо кормят и гонят пешком уже не меньше двух недель, потому что порт прибытия