Поверхность - страница 2

Он набрал в поиске: «состав резины поручней Integra». Выдало обычную спецовку: каучук, наполнители, смягчители, противоэлектрические присадки. Никаких живых примесей. Но он знал, что у «Сплава» есть тайные лаборатории, где создают «памятливые покрытия» — самочистящиеся, самозаживляющиеся, с меняемой шершавостью. Может, они добавили ещё что-то, не указанное в открытках. Он представил молекулы, которые сворачивались в цепочки, похожие на нейроны. Молекулы, которые запоминали тепло и ритм. Это было безумие. Но безумие становилось единственным объяснением.

Закрыл планшет. Снял очки, протёр стёкла. В тусклом свете ламп увидел своё лицо — бледное, с тенями под глазами, с тонкими губами, давно забывшими улыбку. Он подумал: его лицо — тоже поверхность. Почти не тронутая. Он не помнил, когда в последний раз проводил пальцами по щекам или лбу. Только когда брился, и то — по привычке. Если поверхность помнит всё, то его лицо помнило только лезвие и холодную воду. Ни одного тёплого прикосновения за годы.

Надел очки. Подошёл к зеркальной колонне посреди зала. Посмотрел на себя. За спиной — G4. Пульсировал ли он сейчас? Не хотел проверять. Вместо этого он разглядел свои руки — сухие, с жилами, пальцы длинные, ногти аккуратные. Руки счётчика. Касались сотен тысяч поверхностей, но ни разу по-настоящему — человека. Вспомнил, как в прошлом году пытался сойтись с женщиной из бухгалтерии. Сидели в кафе, она взяла его за руку, а он начал мысленно разбирать текстуру её кожи: гладкость, упругость, тепло. Она заметила его пустой взгляд и спросила: «Ты о чём?» Он ответил: «О трении». Она ушла через десять минут. Он тогда не понял, что обидел её. Он думал, что сказал правду. Теперь он понимал, что правда была не в трении — а в том, что он не чувствовал её руки как руку. Он чувствовал её как образец.

Теперь он стоял у зеркала и думал: а если бы он сказал правду? Что мир он чует только сквозь цифры и шершавости, а не сквозь чувства? Что его ум перестроился, и любое касание — данные, а не связь? Что он и сам стал поверхностью? Зеркало показывало ему не лицо, а карту. Морщины — как трещины на старом покрытии. Тени — как пятна износа. Он не видел человека — он видел объект, который давно не обновляли.

Подъёмник G4 снова загудел. Макс повернулся, посмотрел на бегущую ленту. Не пошёл к ней. Остался у зеркала — считать отражения. За пять минут прошли трое. Никто не коснулся поручня. Но они были далеко, он не мог видеть точно. Только считал, что могли бы, — но не знал. В отражениях они были плоскими, как вырезанные из бумаги. Он подумал: может, он сам давно стал плоским — и только ощущает объём через чужие руки.

Вдруг захотелось спать так, что заболела голова. Он прислонился лбом к холодному стеклу колонны. Стекло гладкое, почти невесомое. Оно запотело от его дыхания — и тут же высохло. Он закрыл глаза и просто стоял, не считая, не вдумываясь, не записывая. Просто быть.

И в этой тишине он снова услышал пульс. Но теперь он шёл не от резины — от стекла. Или от его виска. Или из глубины колонны. Он не знал. Открыл глаза, провёл по стеклу — холодное, недвижное. Пульс пропал. Но он готов был поклясться — чувствовал. Он вспомнил строчку из отчёта: «спонтанных улыбок — ноль». А спонтанных пульсов — сколько? Может, они тоже считаются, просто никто не догадался записывать.

Он отошёл и направился к выходу из зала. Оставалось полтора часа, но он решил сдать смену пораньше. Отошлёт отчёт с пометкой «сбой датчика» — спишут. Вернётся, упадёт на диван и проспит до обеда. А завтра поднимет старые дела — те три объекта, касания, улыбки, время. Найдёт связь. Обязан. Он шёл и чувствовал, как пол под ногами отдаёт лёгкую вибрацию — не от механизмов, а от шагов сотен людей, которые прошли здесь сегодня. Они оставили свой пульс в бетоне. И бетон теперь бился в унисон.