Читать онлайн Nike GraVerden - Повесть о Сером мире

1453 год

Северная душа

«И внезапно наступит эта беспощадная серость, окутывая Лимскол своими ужасами, погружая в пучину отчуждения. Она проникнет в самые глубины, схватит за руку и неотвратимо затянет в свои объятия».

Под светом полной луны заснеженные просторы Лимскола приобретали призрачные очертания. Бледное сияние ложилось на промёрзшую землю, отражалось от ледяных склонов и терялось среди бескрайних равнин. Там, где некогда могла бы колоситься пшеница, теперь простиралась холодная пустошь. С небольшого холма открывался вид на горные склоны, скованные льдами уже многие столетия. Казалось, само время остановилось в этих краях, оставив их наедине с нескончаемой зимой.

После разделения Лимскола жизнь на северных землях изменилась навсегда. Почва перестала приносить прежние урожаи, морозы становились всё суровее, а долгие зимы уносили жизни тех, кто не сумел к ним приспособиться. Однако местные жители, которых за пределами материка именовали варварами, не покинули родных земель. Они научились выживать среди снегов, добывать пропитание в суровых условиях и возводить жилища, способные противостоять беспощадным ветрам.

Северная душа делилась на четыре части, каждая из которых имела собственные обычаи и предназначение. Южные земли славились продовольственными запасами, позволявшими прокормить население в особенно тяжёлые зимы. На Севере, в Стольгриме, жили искусные кораблестроители, чьи суда могли преодолевать бушующие моря. Восточные и Западные владения некогда обеспечивали соседей строительными материалами и необходимыми ресурсами. Но после кровопролитной битвы пяти конунгов эти земли превратились в руины, так и не сумев полностью вернуть прежнее величие.

Когда-то северяне составляли единый народ. Их объединяли обычаи, вера и общая борьба за выживание. Но жестокая война положила конец былому единству. С тех пор между правителями сохранялась вражда, которую не могли окончательно погасить даже долгие годы относительного мира.

У прибрежных склонов Южной части возвышался Скаггерак — древняя крепость, окружённая высокими стенами. Каменную кладку укрепляли глиняным раствором, а само расположение крепости на холмистой местности позволяло её защитникам заблаговременно замечать приближение неприятеля. За долгие годы Скаггерак выдержал немало нападений. Не один военачальник мечтал захватить его стены и присвоить себе трон, однако крепость по-прежнему оставалась во владении рода Хардсеймов.

Правил этими землями конунг Фридрих Хардсейм — северянин, чьё имя было известно далеко за пределами Скаггерака. Долгие годы он распоряжался судьбами своих подданных, заключал союзы, вёл войны и заботился о сохранении владений. У него было четверо сыновей: Рассел, Кастер, Эйрик и Март. В ту холодную ночь все они спали, укрывшись тяжёлыми звериными шкурами. Лишь их отец продолжал бодрствовать.

Фридрих находился в своём излюбленном тронном зале. Впрочем, залом это помещение можно было назвать лишь из уважения к его хозяину. Оно больше напоминало огромный деревянный амбар: высокие потолки, потемневшие балки, широкие стены, вдоль которых стояли жаровни. В дальнем конце возвышался деревянный трон — грубо изготовленный стул с высокой спинкой, скрипевший при каждом движении своего владельца. На потрескавшихся ступенях неподалёку расположился Афрод — давний друг и советник конунга, известный как Хранитель Разлома, разделявшего Южную и Северную части материка.

Афрод неспешно пил вино из бычьего рога и время от времени поглядывал на Фридриха. Тот предпочитал прохладный эль. Напиток давно стал для конунга привычным способом заглушить тревожные мысли, хотя порой лишь усиливал его раздражительность. Именно после нескольких кружек Фридрих особенно охотно заводил разговоры о войнах, политике и будущем Северной души. В эту ночь речь зашла о предстоящем собрании конунгов.

— Скоро вновь состоится совет в Земной Обители, — произнёс Афрод, внимательно наблюдая за старым другом. — Ты обязан присутствовать на нём, конунг.

Земная Обитель издавна считалась одной из важнейших цитаделей материка. Каждый год туда съезжались правители северных владений, чтобы обсудить общие бедствия, распределение припасов и вопросы безопасности. Даже взаимная ненависть не всегда мешала конунгам собираться за одним столом. Эта традиция пережила и войну пяти правителей, после которой Восток и Запад лежали в развалинах. Их города впоследствии отстроили, но вернуть прежнее могущество оказалось гораздо труднее.

Причин для нового совета хватало. Климат становился всё суровее, а население Северной души зависело от тёплого течения, приходившего с Юга. Благодаря ему прибрежные воды не покрывались сплошным льдом. Исчезни это течение — и жизнь на материке оказалась бы под угрозой. Но Фридриха тревожило не только выживание. Он желал вернуть Северной душе былое могущество. И всё чаще видел единственный путь к этому в завоевательном походе.

— Пока я не желаю говорить об этом, — ответил конунг. — Очередной съезд не принесёт нам пользы. Мы будем спорить о припасах, жаловаться на морозы и снова разъедемся ни с чем. Северу нужны новые рубежи. Следует созвать ярлов, построить корабли и отправиться в долгожданный поход. Наш народ должен вновь обрести цель.

Фридрих провёл пальцами по поседевшей бороде и удобнее устроился на троне. Его взгляд остановился на алых знамёнах, развешанных вдоль стен. На каждом красовался белый ворон — предвестник войны. При свете жаровен изображения казались почти живыми, а тени от языков пламени скользили по деревянным балкам. Конунг сделал ещё несколько глотков эля и подпёр голову сжатой в кулак рукой.

— В Стольгриме по-прежнему строят лучшие корабли на Севере, — заметил Афрод. — Их суда выдерживают даже самые жестокие штормы. Почему бы не обратиться к Винтеру Варсандру? Можно предложить ему участие в походе. Дополнительные воины нам не помешают. — Фридрих поморщился.

— Не уверен. За свои корабли Винтер потребует слишком высокую цену. Он не из тех, кто помогает соседям без выгоды. Корыстный ублюдок.

Он опустошил рог и протянул его Афроду. Хранитель молча поднялся и вновь наполнил сосуд элем. Он слишком хорошо знал привычки своего старого друга, чтобы пытаться отобрать у него выпивку посреди ночного разговора.

— Всё может сложиться иначе, — произнёс Афрод, возвращаясь на место. — Кстати, приглашение на совет ты так и не получил?

— Не получил, — коротко ответил Фридрих. — Думаю, Винтер попросту страшится меня. Разве нет?

В его голосе прозвучала насмешка, но Афрод заметил, что конунг ожидает ответа всерьёз. Фридрих был пьян. Всего полчаса назад он опустошил очередной бочонок, и теперь хмель всё сильнее затуманивал его рассудок. Раздражение сменялось самодовольством, а затем вновь уступало место тяжёлой, почти беспричинной тоске. Десять лет назад умерла Агнесс — его супруга, мать четверых сыновей.

Фридрих любил её так, как, возможно, не любил никого другого. Она была рядом в годы его возвышения, разделяла с ним тревоги и радости, встречала после походов и умела успокоить тогда, когда даже самые преданные советники предпочитали молчать. Но однажды суровые морозы принесли лихорадку, от которой не сумели спасти её ни лекари, ни молитвы. С тех пор Фридрих словно утратил часть самого себя.

Он пытался найти утешение в государственных делах, охоте, военных замыслах и выпивке. Однако ничто не могло заменить Агнесс. Воспоминания о ней преследовали его даже во сне, а пробуждение всякий раз возвращало к действительности, в которой её больше не существовало. По Скаггераку ходили слухи, будто ещё при жизни супруги конунг содержал нескольких наложниц и имел от них незаконнорождённых детей. Сам Фридрих яростно отрицал подобные разговоры. Но его подданные знали, что за величием правителя скрывался непростой нрав. Его нельзя было назвать безупречным мужем или заботливым отцом. Особенно тяжело приходилось одному из средних сыновей, на которого конунг нередко обрушивал гнев за малейшую провинность. Опьянение лишь усиливало жестокость Фридриха: тогда он мог наказать даже за неосторожно сказанное слово.

И всё же за пределами семейных покоев Хардсейма почитали как легендарного правителя. Он сумел удержать Скаггерак в годы тяжёлых испытаний и заслужил славу мудрого конунга. Для многих северян его решения оставались непререкаемыми, хотя те, кто знал Фридриха близко, давно замечали перемены в его характере.

— Не думаю, что Винтер страшится тебя, — наконец ответил Афрод. — Фридрих хотел возразить, но лишь невнятно пробормотал что-то себе под нос. Вскоре его голова склонилась набок. Пальцы ослабли, и рог едва не выскользнул из руки.

Хранитель некоторое время сидел неподвижно, наблюдая за уснувшим другом. Перед ним был всё тот же Фридрих Хардсейм — человек, способный повести тысячи северян на войну. Но годы, утраты и собственные слабости оставили на нём след, который уже невозможно было скрыть ни громкими речами, ни былой славой. Афрод осторожно поднялся со ступеней и направился к выходу. Тяжёлая дверь закрылась за его спиной. Снаружи бушевала метель. Хранитель плотнее запахнул одежду и исчез среди заснеженных улиц Скаггерака.

Рассвет застал Фридриха там же, где он провёл минувшую ночь. Конунг проснулся на деревянном троне с тяжёлой головой и неприятной сухостью во рту. Несколько мгновений он сидел неподвижно, пытаясь вспомнить, когда успел уснуть. В жаровнях давно погас огонь, а холод, проникший в зал сквозь щели между досками, заставил его поёжиться. Фридрих медленно поднялся. Затёкшая спина отозвалась болью, и он недовольно поморщился, опираясь ладонью о подлокотник. Пустой рог валялся у подножия трона. Афрод, должно быть, покинул крепость ещё ночью, оставив старого друга наедине с его мыслями.

Подойдя к узкому окну, конунг неожиданно остановился. Над Скаггераком поднималось солнце. Бледные лучи пробивались сквозь редкие облака, ложились на заснеженные крыши и отражались от ледяной глади моря. После нескольких недель непроглядной серости это зрелище казалось почти забытым. Даже ветер, обычно безжалостно терзавший крепостные стены, на короткое время стих.

Фридрих приоткрыл створку. Морозный воздух коснулся его лица, забрался под ворот рубахи и немного отрезвил. Конунг прикрыл глаза, подставляя лицо слабому солнечному теплу. На мгновение ему показалось, будто он снова оказался в тех далёких временах, когда утро не приносило с собой горечи. Когда Агнесс ещё была жива. Он невольно сжал пальцы на деревянной раме.