Читать онлайн Анна Шилд, Ада Огнева - Приручить мажора

Приручить мажора

Анна Шилд

Ада Огнева

В три часа ночи в полуподвале нашей ветеринарной лечебницы на Таганке время обычно сворачивалось в тугой, ленивый узел.

Здесь всегда пахло одинаково. Этот густой, въедливый коктейль я могла бы узнать с завязанными глазами в любой точке земного шара. Свежий раствор хлорамина от вымытого линолеума мешался с едким медицинским изопропиловым спиртом, сушеной морской рыбой из вскрытого мешка диетического корма, щенячьим ромашковым шампунем и мятным чаем. Чай остывал в моей щербатой керамической кружке с отколотым краешком ручки. Ручку два месяца назад случайно откусил полуторагодовалый кане-корсо, когда я неосторожно поставила кружку возле рентгеновского аппарата.

Старый холодильник с вакцинами в углу процедурной гудел низко и натужно, словно внутри него задыхался уставший тракторный дизель. На выкрашенной серой масляной краской стене монотонно тикали пластиковые часы в виде длинной веселой таксы. Ее хвост служил маятником и методично раскачивался влево и вправо, отсчитывая секунды до утреннего пересменка. За крошечным зарешеченным окном под самым потолком шуршал холодный ноябрьский дождь вперемешку с колючей снежной крупой. Вода хлюпала в водосточной трубе и редкими холодными каплями просачивалась сквозь старую рассохшуюся раму прямо на подоконник, где лежала сложенная вчетверо тряпка.

Я сидела на расшатанном металлическом стуле у регистрационной стойки, ссутулив плечи под безразмерным серым худи с карманом-кенгуру. Рукава кофты были закатаны до локтей, открывая предплечья, сплошь покрытые белыми полосками старых царапин и желтоватыми разводами въевшегося аптечного йода. Мои пальцы держали обычную шариковую ручку с погрызенным колпачком, старательно выводя строчки в потрепанном бумажном журнале ночного дежурства. За спиной гудела поясница. Два часа назад мы с главным врачом Павлом Петровичем вправляли вывих тазобедренного сустава сорокакилограммовому беспородному псу по кличке Буран, сбитому на Садовом кольце, и мои мышцы до сих пор ныли от непрерывного мышечного упора.

Дома, в крошечной съемной однушке на Школьной улице, меня ждала Кнопка. Трехцветная кошка с перебитым позвоночником спала сейчас на теплой шерстяной подстилке возле чугунной батареи. Я подобрала ее два года назад на обочине Рязанского проспекта, собрала по частям раздробленный таз, смастерила маленькую двухколесную тележку для задних лап и оставила себе навсегда. Мысли о кошке приятно грели, обещая горячий душ и четыре часа глухого сна после восьми утра.

— Даш, если наш автоклав еще раз зашипит как рассерженная гадюка, я напишу заявление по собственному желанию, — Полина с глухим стуком поставила жестяную банку с чаем на деревянную стойку.

Нашей бессменной ночной администраторше было двадцать три. Она куталась в длинный вязаный кардиган цвета увядшей лаванды, держала озябшие пальцы на горячих боках пузатой кружки и непрерывно зевала.

— Не напишешь, Поля, — отозвалась я, не отрывая глаз от журнала. — Ты без нашего бесплатного зоопарка затоскуешь на третий день. Кто еще в этом городе доверит тебе чесать пузо трехмесячным британским котятам и пить бергамотовый чай под аккомпанемент кошачьего стационара?

— Котята пушистые, а автоклав железный и плюется кипятком, — проворчала Полина, сдувая пар с темной поверхности чая. — И вообще, Костя полчаса назад прислал мне картинку с грустным енотом. Написал, что осознал свои ошибки и готов начать все с чистого листа.

— Напиши ему, что у нас на приеме как раз освободилось место для вакцинации от бешенства, — посоветовала я, аккуратно ставя точку в графе выданных антибиотиков. — Скидка для бывших парней пятьдесят процентов. Шприц возьмем потолще, чтобы осознание закрепилось на клеточном уровне.

Полина фыркнула в кружку, но ответить не успела.

Тишину безлюдного переулка за окном разорвал оглушительный, визгливый вой тормозов. Спортивные покрышки намертво вцепились в мокрый холодный асфальт. Двигатель с глухим низким ревом заглох. Раздался резкий, металлический хлопок захлопнувшейся автомобильной двери.

Тяжелые торопливые шаги загремели по бетонным ступеням нашего крутого полуподвального спуска.

Через секунду входная металлопластиковая дверь с грохотом распахнулась от мощного пинка тяжелого кожаного ботинка. Стеклянная вставка в полотне жалобно зазвенела, косой сноп мокрого ветра и ледяных брызг ворвался в душную приемную, мгновенно сдув со стойки стопку пустых регистрационных бланков.

В проеме стоял высокий широкоплечий мужчина.

На нем было расстегнутое темно-серое графитовое пальто из плотного, явно баснословно дорогого кашемира. Полы пальто промокли от дождя и тяжело обвисли. Под пальто белела тончайшая шелковая рубашка с расстегнутым воротом, обнажавшим ключицы. Мокрые темные волосы прядями прилипли к его высокому лбу. На холеном, гладко выбритом лице застыла липкая, мертвенная бледность, а темные глаза горели диким, бешеным огнем загнанного зверя.

На руках он нес собаку.

Это был огромный королевский доберман с купированными ушами и коротким хвостом. Сорок с лишним килограммов сплошных рельефных мускулов и черной блестящей шерсти с густым ржаво-рыжим подпалом на груди и морде. Но сейчас этот грозный породистый великан висел в руках мужчины тяжелым, безвольным мешком.

Из клиники мгновенно выветрился весь сонный покой. Воздух наполнился жутким, свистящим хрипом, от которого у меня мороз продрал по коже до самых кончиков пальцев.

Доберман задыхался.

Из его широко распахнутой пасти с длинными белыми клыками толчками вываливался распухший, синюшно-фиолетовый язык. Густая, тягучая пенистая слюна с бурыми каплями свежей крови текла по черным брылям и крупными каплями падала прямо на белоснежный шелк мужской рубашки, оставляя на тонкой ткани мерзкие ржавые разводы. Глаза собаки остекленели и закатились под лоб, обнажая воспаленное третье веко. Мощные когтистые лапы судорожно скребли холодный воздух в поисках опоры, ребра ходили ходуном, втягиваясь под реберную дугу с глухим влажным всхлипом.

Пес делал попытку вдохнуть, захлебывался собственной слизью и сипел так, словно в его глотку загнали стальной клин.

Мужчина тяжело дышал, его грудь ходила ходуном под мокрой тканью. Дорогие швейцарские часы на широком запястье блеснули золотым ободком под пыльной люминесцентной лампой. Он едва держался на ногах от чудовищного веса собаки, но вместо того чтобы позвать на помощь, привычно и яростно пошел на таран.

— Врача сюда! — заорал он во все горло, и его низкий, сорванный голос эхом ударил по кафельным стенам подвала. — Где главный? Шевелитесь, уроды! У меня собака подыхает! Отдельную палату, лучшую реанимацию, живо! Я вам эту халупу целиком выкуплю и под корень снесу, если он сдохнет через минуту!

Полина от неожиданности вжалась в спинку стула и побелела, инстинктивно прижав ладони к груди.

Мужчина подошел к стойке, на мгновение опер тяжелое тело пса о ее край, и его пальцы метнулись во внутренний карман распахнутого кашемира. Он выхватил тяжелую металлическую карту матового черного цвета с платиновым тиснением и с яростным стуком швырнул ее на деревянную столешницу прямо перед носом Полины. Карта подпрыгнула, сбив стаканчик с ручками.

— Десять лимитов списывайте, плевать! — прорычал он, нависая над стойкой. — Кислород ему, укол в сердце, делайте что-нибудь!

Внутри меня в ту же долю секунды щелкнул невидимый тумблер.

Весь сонный туман, усталость от ночного дежурства и ноющая боль в спине испарились без следа. Когда на кону стояла собачья жизнь, а счет шел на удары пульса, для меня переставали существовать богатые клиенты, дорогие пальто и любые человеческие статусы. Оставался только пациент, кислородное голодание и отек тканей.

Я вскочила со стула. Мой голос прозвучал тихо, сухо и холодно, как удар скальпеля по металлическому лотку. Но в этой тишине звенела такая несокрушимая тяжесть, что крик мужчины мгновенно захлебнулся.

— Заткнитесь, — сказала я, глядя ему прямо в расширенные зрачки. — Карту свою со стола заберите и засуньте обратно в карман. Она искусственную вентиляцию легких делать не умеет. Собаку — на смотровой стол. Бегом. И отойдите на два шага назад, пока он вас с перепугу за сонную артерию не прихватил.

Мужчина поперхнулся воздухом. Его холеное лицо вытянулось от изумления. Он явно привык, что перед его золотыми часами и черными картами любые двери распахиваются с подобострастным поклоном, а тут какая-то пигалица в застиранном сером балахоне с йодом на руках приказывает ему закрыть рот.

— Что ты вякнула, санитарка? — прошипел он, но в его глазах среди бешенства уже плескалась откровенная паника.

— На стол, я сказала! — рявкнула я уже в голос, обходя стойку. — У него асфиксия третьей степени, язык синий, он уже теряет сознание. Хотите похоронить пса прямо в дверях — продолжайте орать.

Мои слова подействовали как ушат ледяной воды.

Мужчина дернулся, шагнул в процедурный кабинет и с трудом опустил тяжелое тело добермана на холодную поверхность металлического смотрового стола. Но стоило ему ослабить железную хватку, как обезумевший от нехватки воздуха пес инстинктивно взвился.

Доберман судорожно выгнул шею, его челюсти с лязгом сомкнулись буквально в паре сантиметров от лица хозяина. Острые белые клыки вспороли воздух, едва не задев щеку парня.

Мужчина отшатнулся с коротким, паническим вскриком. Его ноги в мягких дизайнерских лоферах заскользили по влажному кафелю, он взмахнул руками и со всего маху врезался спиной в выкрашенную стену. Со стены посыпалась белая известковая пыль, густо испачкав плечо его кашемирового пальто. На лбу у него выступили крупные блестящие капли холодного пота. Он прижал ладони к груди, глядя на собственного пса с нескрываемым первобытным ужасом.

— Он взбесился! — выдохнул он, судорожно глотая воздух. — Он меня не узнает! Сделайте ему транквилизатор, парализуйте его, он же перекусит мне горло!

— Он задыхается, хозяин года, — бросила я через плечо. — Животные в агонии кусают все, что движется. А вы бросили его на гладкой стали.

Я уже стояла у стола. Мои пальцы привычным автоматическим движением сорвали с держателя пару синих плотных нитриловых перчаток. Резина сухо и звонко щелкнула на моих запястьях.

Зубы щелкнули возле моего запястья. Я убрала руку из-под пасти и пододвинула резиновый валик: голова скользила по стали, и каждый рывок пугал пса еще сильнее.

Я шагнула вплотную к столу, прижавшись бедром к стальному бортику. Мой голос изменился в одно мгновение. Он стал низким, мягким, тягучим и бархатистым, каким разговаривают с маленькими испуганными детьми в темноте.

— Тихо, мой хороший. Тихо, мальчик. Я держу тебя, слышишь? Я с тобой. Смотри на меня, дуралей. Дыши носом.

Доберман издал утробный, булькающий стон, его челюсти снова оскалились, демонстрируя ряд мощных зубов. Но я не стала отдергивать руки. Моя левая ладонь плавно и властно легла прямо на горячий черный лоб между купированными треугольниками ушей.

Я нащупала затылочный бугор и мягко, всем весом своего тела прижала тяжелую собачью голову к резиновому коврику стола, лишая его возможности сделать резкий боковой мах. Одновременно пальцы правой руки ловко скользнули по спинке носа и перехватили верхнюю челюсть собаки сразу за крупными клыками, вдавливая мягкие ткани губ внутрь пасти. При таком захвате собака физически не может сомкнуть зубы, не прикусив собственные брыли.