Читать онлайн Лара Вейн, Сфинкс Северный - Проект Происхождение Протокол

Утром я первым делом посмотрел на руки.

Была у меня такая надежда — глупая, детская, из тех, что живут ровно до первого взгляда. Что я проснусь у себя на съёмной однушке на Васильевском, под одеялом с дыркой, которое Настя всё грозилась выбросить. Что на тумбочке будут очки, телефон с тремя процентами заряда и вчерашняя кружка с чайным пакетиком, присохшим ко дну. Что всё это — тот подземный зал, свет, носилки, две луны — окажется сном. Длинным, подробным, очень хорошо отрендеренным сном.

Руки были чужие.

Широкие. Тёмные. В белых шрамиках от ожогов. На тыльной стороне правой ладони — порт. Три контакта. Круглый ободок, вросший в кожу так плотно, будто тело само его вырастило.

Ну и ладно, — подумал я. — Зато без очков.

Шутка вышла так себе. Но я её всё равно засчитал. Шутки — это как резервное копирование: пока они есть, система ещё работает.

[ …ЗАГРУЗКА… 13% ]

Окно висело в углу зрения. Серое, рябое, с битыми пикселями по краю. Пока я спал, оно доползло с десяти до тринадцати. Три процента за ночь. Если верить прогнозу — девяносто один час на всё, — эта штука разгонялась. Если не верить — я лежал в чужом теле в чужом мире, а в голове у меня тикал счётчик неизвестно чего.

Я выбрал верить. Это проще.

* * *

Комната была та же, что и вчера. Маленькая. Белая. Стены — не крашеные, а словно отлитые целиком, без единого шва, гладкие и чуть тёплые на ощупь. Кровать — узкая, с бортиками, которые сами поднялись, когда я ночью заворочался, и сами опустились, когда я сел. Над изголовьем — панель, по которой бежали тонкие зелёные линии. Моё сердце, надо полагать. Чужое сердце, которое вчера четыре минуты не билось.

Окно — во всю стену. За ним — город.

При дневном свете он был ещё невероятнее, чем вечером. Весь — серебристо-голубой, в лёгкой дымке, как будто его нарисовали на запотевшем стекле. Белые башни уходили вверх, сужаясь, как иглы, а у их подножий стены не стояли, а текли: плавные изгибы, арки, крыши, похожие на гребни волн. Ни одного прямого угла. По стене соседнего здания сверху вниз сбегала вода — сплошной прозрачной занавесью, метров на сорок, и внизу уходила в узкий канал вдоль улицы. Мостовые блестели, как мокрые, хотя дождя не было. Между башнями тянулись мосты — тонкие, ажурные, будто их не строили, а вязали крючком. По прозрачным трубам и по тонким рельсам над улицами скользили капсулы — гладкие, обтекаемые, похожие на капли ртути. Над крышами, низко, деловито жужжа, проплывали дроны с ящиками в лапах.

А над всем этим, метрах в трёхстах над шпилями, висел потолок. Тёмный, тяжёлый, на колоннах шириной с городской квартал. Солнце сюда почти не доставало — только по краям, косыми полосами, — и весь город жил в огромной мягкой тени, как в пасмурный день, который никогда не кончается.

Только теперь я разглядел, что огни на потолке — это не лампы. Это окна. Там, наверху, тоже был город. Он стоял на нашем городе, как второй этаж на первом.

Средний город, — подумал я.

И замер.

* * *

Потому что я этого не знал.

Я, Артём, — не знал. Я видел этот потолок вчера впервые в жизни. Я понятия не имел, как он называется, что там наверху и есть ли у него название вообще.

А в голове уже было: Средний город. Средний ярус. Над ним — Верхний, выше облаков, куда таким, как мы, хода нет. А мы — внизу. Нижний город Техноса. Доки. Энергоузлы. Общежития касты.

Слова пришли сами. Как приходит номер телефона, который набирал тысячу раз: не вспоминаешь — просто знаешь.

Я сидел на кровати и боялся шевельнуться. Как будто от резкого движения это знание могло расплескаться.

Технос, — подумал я. Осторожно. Как трогают языком больной зуб. — Город называется Технос.

Да. Технос. Столица. Самый большой город касты Техносов на всём Элизиуме.

Элизиум.

Планета называлась Элизиум.

* * *

???: …ПАМЯТЬ НОСИТЕЛЯ — ДОСТУПНА…

Голос в голове прорезался ровно в эту секунду. Механический, рваный, как радио, которое ловит станцию через раз.

Это ты? — подумал я. — Это ты мне сейчас всё это загрузил?

???: …ОТРИЦАТЕЛЬНО… ПАМЯТЬ НОСИТЕЛЯ — НЕ ТРЕБУЕТ ИНИЦИАЛИЗАЦИИ… ПАМЯТЬ НОСИТЕЛЯ — ЧАСТЬ НОСИТЕЛЯ…

Тогда почему вчера я ничего не понимал? Ни слова. Ни одного.

???: …ГИПОКСИЯ… ОСТАНОВКА СЕРДЦА — 4 МИН 12 СЕК… ВОССТАНОВЛЕНИЕ НЕЙРОННЫХ СВЯЗЕЙ НОСИТЕЛЯ — 9 ЧАС 40 МИН… ЗАВЕРШЕНО…

Я переварил это.

Значит, вот как. Вчера этот мозг — мозг Тарна — только-только перезапустился после четырёх минут без кислорода. Как сервер после аварийного отключения: питание дали, вентиляторы крутятся, лампочки мигают, а диски ещё не смонтированы. Всё, что Тарн знал, лежало на месте. Просто система до этого ещё не дотянулась.

А за ночь — дотянулась.

И теперь у меня в голове было двое.

Я. Двадцать пять лет. Петербург, Python, Настя, однушка на Васильевском, проект «Происхождение», зал света под землёй.

И он.

* * *

Я не знаю, как описать это нормально. Я потом много раз пытался — для себя, — и всё время получалось криво.

Это не было похоже на архив, который можно открыть и пролистать. Память так не работает — ни своя, ни чужая. Ты не можешь сесть и «вспомнить всё». Ты даже не знаешь, что именно ты знаешь, — пока жизнь не спросит. А когда спрашивает, ответ просто есть. Как умение ездить на велосипеде: не помнишь, как учился, но садишься — и едешь.

Я посмотрел на потолок за окном — и знал, что это Средний город. Подумал о том, где я работаю, — и перед глазами встал энергоузел номер девять в доках: ночные смены, распределительные щиты, которые надо проверять каждые четыре часа, и старый трансформатор на третьем уровне, который всё время перегревается. Подумал о том, где живу, — и вот он, длинный коридор общежития касты Техников, одинаковые двери, общая кухня, где вечно пахнет пережаренным маслом. Вспомнил вчерашнего седого с носилок — и знал его лицо так, как знают лицо соседа по лестничной клетке.

Эрхен. Его зовут Эрхен. Напарник. Друг.

Тарн знал его двенадцать лет.

Знание приходило само, на каждый вопрос, — тёплое, привычное, без усилия. Совсем как своё. Только не моё. Своё вспоминается вместе с тем, что ты тогда чувствовал. А это приходило готовым, как ответ из справочной: верным, подробным — и как будто через стекло.

Хорошо, — подумал я. И сам удивился, каким ровным получился голос у меня внутри. — Хорошо. Без паники. Пункт четырнадцатый.

Пункт четырнадцатый. У меня есть память Тарна. Язык. Город. Работа. Люди.

Пункт пятнадцатый. Это значит, что я смогу быть Тарном. Не изображать. Быть.

Пункт шестнадцатый. Это значит, что вчерашний «техник, который орал не по-нашему», выглядит сейчас очень, очень подозрительно.

* * *

Дверь открылась без звука — просто разъехалась в стороны, как диафрагма объектива.

Вошла женщина. Средних лет, в бледно-зелёном комбинезоне, с волосами, туго собранными на затылке. На пальцах у неё были кольца — не украшения, а что-то вроде датчиков: тонкие металлические ободки с крошечными огоньками. Она провела рукой над панелью у изголовья, и линии на панели послушно сменили цвет.

Потом посмотрела на меня. И сказала:

— Ну? Голова на месте?

Я понял.

Каждое слово. Целиком. Без перевода, без паузы, без того, чтобы где-то внутри щёлкал словарь. Звуки были те же, что вчера, — гортанные, щёлкающие, с длинными гласными, — но теперь они значили. Просто значили. Как значит «привет» или «мама».

И раньше, чем я успел подумать, раньше, чем успел испугаться, чужой рот ответил чужим, низким, прокуренным голосом:

— Вроде на месте. Только гудит.

На их языке.

Я услышал себя со стороны и чуть не прикусил язык. Тот самый, которым только что говорил.

Женщина кивнула. Без удивления. Как будто так и надо.

— Гудеть будет ещё дня три, — сказала она. — Это нормально. Я Ойра, твой врач. Вчера ты меня видел, но вряд ли запомнил.

— Не запомнил, — честно сказал я.

— Не удивительно. — Ойра подняла палец и повела им вправо-влево. Я проследил. — Четыре минуты без сердца, Тарн. Медики на причале уже простынёй тебя накрыли. Ты вообще должен был не очнуться. А если очнуться — то овощем.

— Спасибо, — сказал я. — Обнадёживает.

Уголок её рта дёрнулся. Почти улыбка.

— Шутишь — значит, лобные доли целы, — сказала она. — Что последнее помнишь?

Вот оно.

* * *

Вопрос потянул за собой ответ — сам, как тянется нитка из клубка. Энергоузел номер девять. Вечер. Тарн один на третьем уровне: Эрхен ушёл вниз за изолентой. Тот самый трансформатор, который вечно греется. Тарн снимает защитную панель, лезет внутрь — и в этот момент по сети приходит что-то. Не ток. Больше, чем ток. Свет. Белый, отовсюду, сквозь стены и сквозь веки.

И дальше — ничего.

Дальше — я. Носилки, мигалки, люди с имплантами, и я ору по-русски про Настю и Лизу.

— Помню, как полез в трансформатор, — сказал я медленно. — На третьем уровне. Он перегревался, мы его давно хотели менять. Потом — вспышка. А потом сразу — носилки. Между — дыра.

Ойра кивнула. Сделала пометку в голограмме над запястьем.

— Носилки помнишь?

— Смутно. Шум. Свет. Люди.

— Помнишь, что кричал?

Я посмотрел на неё. Она смотрела на меня. Спокойно, профессионально, — но где-то за этим спокойствием было любопытство. Живое, человеческое.

— А я кричал? — спросил я.

— Ещё как. — Ойра свернула голограмму. — Минут пять. Медики говорят — какую-то тарабарщину. Ни одного знакомого слова. Звучало, говорят, как язык, только непонятно какой.

Я развёл руками.

— Не помню.

Это была правда. Почти. Я помнил, что кричал. Я не помнил, как мне теперь это объяснить.

— Бывает, — сказала Ойра, и я выдохнул. — После гипоксии мозг иногда выдаёт мусор. Обрывки, слоги, всё вперемешку. Один мой пациент неделю разговаривал только задом наперёд. Потом прошло. — Она помолчала. — Но тобой, Тарн, интересовались. Не только медики.

— Кто?

Ойра не ответила. Посмотрела на дверь. Потом на меня.

— Отдыхай, — сказала она. — Еду принесут к полудню. Не вставай резко, голова закружится.

И ушла.

* * *

Пункт семнадцатый, — подумал я, когда дверь закрылась. — Мой вчерашний русский теперь называется «мусор после гипоксии». Это хорошо. Это объяснение. Пусть все так и думают.

Пункт восемнадцатый. Ни одного русского слова вслух. Никогда. Ни во сне, ни спьяну, ни от боли.

Пункт девятнадцатый. «Не только медики». Я знаю, кто это. Я видел их вчера. Двое у входа в горящий энергоузел, в зеркальных шлемах.

И Тарн их знал тоже. Стоило о них подумать — и всплыло слово. Короткое, холодное, сказанное вполголоса, как говорят о тех, кого лучше не звать.

Безликие.

Служба. Никто толком не знает, чья. Никто толком не знает, сколько их. Знают только, что если Безликий постучал в твою дверь — лучше открыть сразу. И что те, к кому они приходили дважды, обычно потом не рассказывают, как это было.

Мне стало холодно в тёплой комнате.

* * *

Туалет нашёлся за второй дверью, которая тоже разъехалась сама.

Там было зеркало.

Я остановился на пороге.

Какое-то время я просто стоял и не смотрел. Смотрел на раковину — гладкую, белую, без крана: вода пошла, когда я поднёс руки. Смотрел на пол. Смотрел на свои ноги в мягких больничных штанах. Ноги были большие. Ступни — широкие, с мозолями на пятках.

Потом поднял глаза.

* * *

Из зеркала на меня смотрел мужчина.

Я его знал. Вот что было хуже всего. Я знал это лицо так, как знают своё: каждое утро, в мутном зеркале общей душевой, с бритвой у виска. Я знал, что нос сломан в драке у портового бара лет пятнадцать назад и сросся с изгибом влево. Знал, что шрам под левой бровью — от отлетевшей заклёпки. Знал, что если долго не спать, под глазами появляются серые круги.