— Ты специально меня не замечал в толпе, — сказала она, садясь напротив без приглашения. — Я видела, как ты сдвинул взгляд, когда рыбница пихнула тележку с кальмарами тебе под ноги. Ты её остановил, чтобы она не упала. Для себя ты бы так не напрягался.
Матвей хмыкнул, несмотря на раздражение.
— У тебя дар подмечать, а не только видеть будущее?
— У меня дар не отставать, — ответила она серьёзно, и в этой серьёзности тринадцатилетнего ребёнка было что-то, отчего внутри у Матвея что-то сдвинулось — не физически, просто сдвинулось, как мебель в квартире, где давно никто не менял обстановку.
Он посмотрел на неё внимательнее. Худая, в чужом на вид плаще, с цепочкой на шее, на которой висел простой деревянный кругляш — вроде кулона. Под глазами залегли тени не по возрасту. Девочка, которая не ела досыта и не спала спокойно уже давно.
— Кто тебя воспитывает? — спросил он вдруг.
— Тётка в Снеговой Пади. Она боится, что меня найдут из-за мамы, и не любит, когда я рисую. Поэтому я прячу листы.
— Ты давно живёшь у неё? — спросил Матвей.
— Постоянно — с пяти лет. До этого меня привозили к ней ненадолго. Пока мама была рядом, она иногда звонила тётке и оставляла ей записки. После исчезновения меня устроили к опекунам. Тётка не могла забрать меня сразу: ей пришлось добиваться опеки, и только через два года она смогла оформить всё официально.
— А саму ночь, когда она пропала, помнишь?
— Нет. Мне было три. Голос помню лучше лица. И фразы, которые мама повторяла так часто, что я знаю их наизусть.
— Прячешь от кого?
Соня не ответила сразу. Она посмотрела в окно кафе, за которым дождь размывал фасад дома напротив.
— От людей в сером, — сказала она наконец. — Они приходили к тётке месяц назад. Спрашивали про меня. Говорили, что я нужна для какого-то обследования. Тётка им не открыла, но я видела их в окно. У одного было лицо как у рисунка — у того, что я тебе не показала.
Матвей напрягся.
— Что за рисунок?
Соня медленно, будто взвешивая каждое движение, вытащила из-под плаща другой лист — не тот, с крановым силуэтом, а новый, явно более аккуратный, нарисованный, судя по чёткости линий, не десять лет назад, а недавно, самой Соней. На нём был мужчина лет сорока пяти, в строгом костюме, с ровным, безжизненным взглядом, который художница — тринадцатилетняя девочка — сумела передать с пугающей точностью.
— Он снится мне, — тихо сказала она. — Иногда во сне он говорит со мной. Говорит, что хочет помочь. Но я ему не верю.
Матвей взял лист в руки — осторожно, будто боялся, что бумага может укусить, — и почувствовал, как по спине прошёл холод.
Он не знал этого человека лично. Но что-то в развороте плеч, в постановке подбородка показалось ему смутно знакомым — так, как бывает знакомо лицо из детского кошмара, который снился слишком часто, чтобы забыть окончательно.
За окном кафе, по ту сторону дождя, у подъезда напротив остановилась серая машина без опознавательных знаков.
Матвей не успел ничего сказать. Соня вдруг напряглась вся, резко, будто её ударило изнутри током, глаза расфокусировались — и спустя секунду она уже сидела неподвижно, уставившись в одну точку на столе, бормоча едва слышно:
— Семь... он у крана... туман скрывает... беги...
— Соня. — Матвей тряхнул её за плечо. — Соня, очнись.
Она моргнула, вернулась, посмотрела на него испуганно, как человек, вынырнувший из-под воды.
— Они нас нашли, — прошептала она. — Не сейчас. Но скоро. Я видела машину. Я видела этот стол. Мы сидим здесь прямо сейчас в моём видении — только оно было минуту назад.
