Читать онлайн Морок В.Е - Пятая грань

Туман в тот год лёг на Владивосток раньше обычного — в конце августа, будто сам город решил спрятаться.

Вера Левшина не любила туман. Она говорила, что в нём плохо видно будущее — оно, как и бухта, растворяется в сером молоке, и ты идёшь, выставив руки, не зная, упрёшься в стену или шагнёшь в пустоту.

В ту ночь она рисовала быстро, не глядя на бумагу. На первом листе возникли мужская фигура в профиль, цифра «7» и буква «Г» у края. На другом, отложенном отдельно, проступил силуэт у портового крана — седьмой рисунок. Рядом Вера вывела лицо девочки с длинной косой — своей дочери, только взрослее, чем она была сейчас.

— Соня, — прошептала она, не поднимая головы. — Запомни первый рисунок. Остальные я спрячу. Когда-нибудь они помогут тебе понять, что случилось.

Соне было три года. Она ничего не запомнила — да и не могла. Спустя десять лет первый лист окажется у неё в руках, пожелтевший, пропахший сыростью, с единственной надписью на обороте, сделанной уже другой рукой: «Отдай тому, кто двигает». Седьмой рисунок с краном она тоже сохранит, хотя долго не поймёт, почему мать выделила его отдельно.

В ту ночь за Верой пришли.

Их было шестеро — в штатском, без опознавательных знаков, но Вера узнала бы их даже в толпе из миллиона человек: сотрудники Отдела К, среди которых были два Внушающих, двигались по-особенному, будто вели беседу сразу с десятком людей внутри собственной головы. Старшим был молодой, подтянутый подполковник с ровным голосом и глазами, которые не выражали ничего, — Руслан Багров.

— Вера Петровна, — сказал он почти вежливо, — вы знаете, зачем мы здесь.

Она знала. Семь лет она работала в закрытой лаборатории на острове Елены, пытаясь создать стабильную сыворотку, которая должна была избавить одарённых от хрупкости их собственного дара. За это время эксперименты погубили десятки носителей. В ночь, когда формула наконец сошлась, Вера забрала последнюю рабочую ампулу. Основной запас Ковалёнта-7 хранился отдельно — в транспортном контейнере, подготовленном к вывозу. За несколько часов до облавы она связалась с Александром Громовым, сотрудником, который отказался подписывать отчёты о гибели испытуемых. Он согласился спрятать контейнер и вывезти его, если появится возможность. Вера понимала, что этот план может сорваться, поэтому оставила для Сони отдельный след — рисунок с цифрой «7».

— Ковалёнт не ваш, — ответила она. — Он никому не принадлежит.

— Он принадлежит государству, — поправил Багров без всякой угрозы в голосе, как учитель, поправляющий ошибку в тетради. — Отдайте ампулу, и мы забудем про остальное.

Она не отдала.

Через три улицы отсюда, в доме неподалёку от сопки Орлиное Гнездо, другая семья тоже слышала в ту ночь шаги на лестнице. Семнадцатилетний Матвей Громов сидел на подоконнике и смотрел, как во двор въезжает серая «Волга» без номеров, а потом ещё одна. Отец, не оборачиваясь, сказал ему тихо: «Спрячься за шкаф и не шевелись, что бы ты ни услышал». Матвей спрятался. Он слышал, как хлопнула дверь, как отец что-то сказал — ровно, без крика, — и как потом в коридоре застучали чужие шаги, а затем всё стихло.

Он не пошевелился. Ни когда голоса стали глухими за закрытой дверью. Ни когда машины уехали. Ни когда наступило утро, и соседка, тётя Галя, нашла его всё ещё сидящим за шкафом, одеревеневшего от страха.

Через четыре года после исчезновения Александра Матвею выдали справку: отец погиб в закрытом блоке № 3. Тела ему не показали, место захоронения не назвали. Взрослые объясняли, что так бывает с теми, кто работает на государство, но Матвей так и не смог принять документ за доказательство.

Эта секунда — секунда, когда он мог выйти, крикнуть, толкнуть, хоть что-то сдвинуть силой мысли, которая уже тогда просыпалась в нём, — осталась с ним на десять лет. Он носил её внутри, как камень в кармане, и каждый раз, когда жизнь предлагала ему рискнуть собой за кого-то другого, этот камень тянул его назад.

Вера Левшина исчезла той же ночью. Официально считалось, что она сбежала, забрав последнюю рабочую ампулу; неофициально ходили слухи, что её увезли люди Багрова. Ни одна версия не объясняла, почему вскоре пропал и транспортный контейнер с остальными образцами Ковалёнта-7. Ампулы, которую унесла Вера, внутри уже не было. Отдел К долгие годы считал контейнер второстепенной потерей. Это оказалось ошибкой.

Прошло десять лет.

Туман снова лёг на город раньше обычного.

Владивостокский порт пах соляркой, рыбой и чужими деньгами.

Матвей Громов стоял у седьмого пирса, облокотившись на ржавый контейнер, и наблюдал, как два амбала из Артёма выясняют, кто кому должен за вчерашний бой без правил в подвале на Нейбута. Один из них — тот, что покрупнее, с татуировкой якоря на шее, — уже вытаскивал из куртки нож, явно не для того, чтобы чистить рыбу.

— Семьсот, — сказал Матвей, не повышая голоса. — Отдай ему семьсот, и мы все пойдём пить чай.

— Да я тебе сейчас в чай горло вставлю, — огрызнулся амбал с якорем.

Матвей вздохнул. Ему двадцать семь, он не хотел крови на пирсе в десять утра — слишком много свидетелей, слишком много камер, которые, может, и не работают, но кто проверял.

Он чуть сдвинул взгляд — будто просто посмотрел в сторону, — и нож, который амбал сжимал в кулаке, вдруг вывернулся из пальцев и улетел в бухту с лёгким плюх.

Со стороны это выглядело так, будто у парня внезапно свело руку.

— Чертовщина какая, — пробормотал он, уставившись на ладонь.

— Нервы, — пожал плечами Матвей. — Семьсот рублей и забыли эту историю. Договорились?

Договорились. Через пять минут он уже шёл вдоль причала с купюрами в кармане, считая эту смену ещё одной удачной работой без шума. Небольшая комиссия с проигравших, никаких следов, никакого внимания. Способность, которую можно было использовать так, чтобы соседи приняли её за ловкость или случайность: подумают, что ты просто ловкий или везучий.

Во Владивостоке таких, как он, были десятки. Может, сотни — никто точно не считал, потому что считать такое означало привлечь внимание, а внимание — последнее, что нужно одарённому в этом городе.

Матвей жил по собственным правилам, которые выработал в ночь, когда отца увезли: не выделяться, не связываться с чужими делами, не геройствовать. Подрабатывал на ставках, иногда помогал грузчикам на рынке — не руками, а едва заметным толчком, который делал ящики легче, чем они были, — и каждый вечер возвращался в свою комнату на Полтавской.

Рядом с фотографией отца у катера лежала копия справки о смерти Александра Громова. Это был единственный официальный документ, подтверждавший его гибель. Тела Матвей не видел.

Он помнил его голос. Помнил его последнюю фразу про шкаф. Он не помнил его лица без усилия — лицо стиралось быстрее, чем хотелось.

К обеду бухта скрылась в молочно-белом мареве. Матвей любил такие дни: в них легче быть никем.

Он не заметил девочку, пока она не оказалась прямо перед ним — тощая, в неподходящем для сентября плаще, с рюкзаком, из которого торчал край картонной папки.

— Ты двигаешь вещи, — сказала она без вступления. Не вопрос — утверждение.

Матвей остановился. Привычка — всегда проверять, не смотрит ли кто. Пусто. Только туман и мокрый асфальт.

— Ты что несёшь, девочка. Иди домой.

— Меня зовут Соня. — Она не двинулась с места, хотя взгляд у неё метался, будто она прислушивалась к чему-то внутри собственной головы. — Мне нужен тот, кто двигает вещи. Мама говорила, что если я найду человека с таким даром, мне нужно искать Громовых. Она называла Александра Громова.

— У меня нет времени на...

Она раскрыла папку и протянула ему лист — не глядя, уверенно, будто точно знала, что отдаёт правильному человеку. Бумага была старой, края истрепались, карандашные линии местами размазались от сырости, но изображение всё равно читалось: мужская фигура в профиль, цифра «7» и буква «Г» у края листа. Матвей почувствовал, как у него холодеет затылок: лицо мужчины было очень похоже на лицо с единственной фотографии отца, хранившейся у него дома. В папке лежали семь рисунков, пронумерованных на обороте.

Он не мог ошибиться. Это был его отец.

— Где ты это взяла? — Голос вышел хриплым.

— Мама нарисовала это десять лет назад. — Соня смотрела на него снизу вверх, не мигая, с той прямотой, которая бывает только у детей, не научившихся ещё бояться взрослых. — Она пропала в ту же ночь. Я думаю, рисунок про тебя. Или про твоего папу. Или про нас обоих.

Матвей смотрел на лист бумаги в своих руках, и туман вокруг них на секунду показался не защитой, а стеной, за которой что-то наконец начинало проступать — медленно, как лицо из-под воды.

— Как твоя мама узнала про моего отца? — тихо спросил он.

— Не знаю, — ответила Соня. — Но ты — тот, кто двигает. А я — та, кто видит. Так папка написала на обороте. Больше я ничего не понимаю. Поэтому мне нужен ты.

Где-то за молочной стеной тумана глухо прогудел корабль, и этот звук показался Матвею похожим на предупреждение.

Матвей отдал лист обратно так быстро, будто бумага жгла пальцы.

— Слушай, — сказал он, понижая голос и невольно оглядываясь по сторонам, хотя туман всё ещё держал пирс в своих белых объятиях. — Я не знаю, кто тебе наговорил эту историю про меня, но ты ошиблась дверью. Иди домой, пока не замёрзла совсем.

— Я не ошиблась. — Соня не убирала папку, прижимала её к груди, как единственную тёплую вещь на этом пронизывающем ветру. — Мама никогда не ошибалась. То есть она ошибалась в датах, в деталях, но не в людях. Она рисовала людей точнее, чем они сами себя представляли.

— Твоя мама — не моя забота. — Он отвернулся, пошёл вдоль причала, слыша за спиной лёгкие, но упорные шаги — девочка не отставала.

— Ты знаешь человека с рисунка, — сказала она ему в спину. — Я видела, как у тебя изменилось лицо. Это твой папа, да?

Матвей остановился так резко, что чайка, сидевшая на бортике контейнера рядом, сорвалась с места и с криком унеслась в туман.

— Слушай меня внимательно, — он развернулся, присел на корточки, чтобы оказаться на уровне её глаз, — потому что я скажу это один раз. Я не знаю, что случилось с твоей мамой. Мне жаль, правда жаль, если её забрали те же люди, что забрали моего отца. Но я ничего не могу сделать. Я не супергерой из комикса, я парень, который двигает мелкие предметы, чтобы не платить за квартиру из своего кармана. Это всё, на что меня хватает.

— Папка сказала — найди того, кто двигает, он поможет найти маму, — повторила Соня упрямо, будто не услышала ни слова. — Она не писала «найди того, кто двигает мелкие предметы и боится».

Это ударило точнее, чем она, наверное, рассчитывала. Матвей выпрямился, провёл рукой по лицу.

— Иди домой, — повторил он уже тише, устало. — Пожалуйста.

Он пошёл прочь, на этот раз быстрее, через рыбный ряд, где торговки раскладывали на льду утренний улов камбалы и терпуга, выкрикивая цены сквозь туман так, будто надеялись, что он их услышит сквозь молочную завесу. Матвей ввинтился в этот гул голосов, в запах рыбы и соли, надеясь, что девочка потеряется в толпе.

Она не потерялась.

Через полчаса, когда он уже сидел в полуподвальной кафешке на Светланской, грея руки о стакан растворимого кофе, Соня появилась снова — на этот раз мокрая от начавшегося дождя, с папкой, прикрытой под плащом.