Читать онлайн Петр Сойфер - Сельмая степень тишины

Седьмой градус широты

Судно называлось «Ольга Садовская», и на нём пахло борщом даже в машинном отделении, даже на замковой палубе, где хранился трос, — этот запах свеклы и лаврушки пробивался через мазут, через ржавую испарину переборок, через всё, чем должен пахнуть теплоход Дальневосточного пароходства на двенадцатые сутки закрытого рейса. Виктор Вальтер сидел в каюте у иллюминатора и слушал гудки машинного отделения — три коротких, один длинный, — и по звуку определял число оборотов винта с точностью, за которую в другой жизни ему бы дали кафедру.

В этой жизни у него была должность старшего научного сотрудника лаборатории гидроакустики и фамилия, которую замполит Кузьмин произносил с особым нажимом на «эр», будто перекатывал во рту камешек. Вальтер. Немецкая фамилия на советском судне в филиппинском море — это было как заусенец на пальце: не мешает работать, но обо всём напоминает, задевая за края.

— Виктор Андреевич, — сказал Кузьмин, войдя без стука, как входил всегда, потому что стук предполагал бы, что у Вальтера может быть что-то, что стоит скрывать, а у советского специалиста скрывать нечего. — Хорошо ли отдыхаете.

— Работаю над отчётом по фосфоресценции, — ответил Вальтер, не поднимая головы от бумаг, где были столбики цифр: скорость звука в толще воды, температурные слои, солёность. — Noctiluca scintillans цветёт в этих широтах обильнее, чем в справочниках указано.

— Занятно, — сказал Кузьмин и постоял ещё секунду, глядя на разложенные карты течений так, как смотрит человек, который не понимает, что видит, но подозревает, что должен бы. Потом вышел.

Вальтер подождал, пока звук шагов растворится в гуле коридора, и только тогда позволил рукам чуть дрогнуть.

Три года он собирал эти цифры не для отчёта. Скорость течения Куросио на этой параллели — два с половиной узла к северо-востоку в июле, но здесь, у ветви, откалывающейся к югу от главного потока, — совсем другое дело, здесь дрейф ляжет на запад-северо-запад, если попасть в него в правильной точке маршрута, в правильную фазу прилива, в правильный час, когда штурман спит вполглаза, а рулевой смотрит на компас, а не за борт.

Он выучил эти воды так, как другие выучивают Талмуд. Температурные слои, скачок плотности на глубине сорока метров, зоны, где рыба ходит стаями и, значит, ходят акулы, зоны фосфоресцентного цветения, которое выдаёт пловца ночью зелёным огненным следом, будто он тащит за собой комету, — и зоны, где вода темна, как чернила, и скрывает.

Отец сидел в лагере под Инту с сорок восьмого по пятьдесят третий и не вышел. Это тоже было цифрой, только другого рода: не скорость течения, а срок, который так и не сошёлся.

Три года подготовки — это были не карты и не цифры, в сущности. Это было медленное, методичное отделение себя от бумаги с гербовой печатью, которая называла его гражданином и специалистом. Отделение шло через ноги: он бегал по палубе на рассвете, когда вахтенные ещё сонные, и наращивал дистанцию, которую тело могло вынести без паники. Через лёгкие: он учился дышать медленно, редко, экономно, как учат подводников. Через кожу: он обливался холодной водой из машинного отделения, приучая мышцы не сжиматься от температурного шока.

И через язык — он молчал больше, чем говорил, оставляя за собой не характер, а функцию: специалист по акустике, вежлив, аккуратен, играет в шахматы с механиком, не пьёт.

Он репетировал даже мимику: улыбку ровно на два деления шире вежливой, не больше, чтобы не выглядеть подозрительно доброжелательным, и ровно настолько, чтобы не выглядеть замкнутым, — вымерял её перед зеркалом бритвенного шкафчика в первые месяцы, потом перестал нуждаться в зеркале, потому что мышцы лица заучили движение так же, как заучивают ноты.

К концу третьего года эта улыбка стала настолько привычной, что он перестал отличать её от собственного лица в состоянии покоя, и это тревожило его один раз, ночью, больше, чем сама подготовка к побегу: не то, что придётся уйти, а то, что уходить, возможно, будет уже нечему, кроме отработанного, добросовестного механизма приветливости.

*

Кабинет был на третьем этаже, окно смотрело в колодец двора, где зимой всегда лежал серый, слежавшийся снег, никогда не белый — таким он не бывал в этом городе дальше суток после снегопада. Лампа на столе следователя горела так, что свет падал только на бумаги и на лицо Виктора, а лицо самого следователя оставалось в полутени, и от этого казалось, что вопросы задаёт не человек, а сама лампа.

— Фамилия, — сказал следователь, не спрашивая, а произнося это слово как заголовок графы, которую нужно заполнить.

— Вальтер. Виктор Андреевич.

— По слогам, — сказал следователь, не поднимая глаз от папки. — Мне для протокола.

Виктору было двадцать один. Он стоял — стула ему не предложили, а сесть без приглашения он не смел, — и слышал, как за дверью, в коридоре, скрипят половицы под шагами матери, которая ждала там с самого утра, с авоськой, в которой лежали два бутерброда с сыром и термос, будто допрос мог затянуться на сутки, а сына нужно было накормить, как школьника после занятий.

— Валь. Тер, — сказал Виктор.

— Немецкая фамилия? — Следователь наконец поднял голову, и свет лампы скользнул по его щеке, обнажив на секунду обычное, усталое, конторское лицо человека, который до обеда допрашивает, а после обеда идёт домой ужинать пельменями. Ничего демонического в этом лице не было — и это было страшнее, чем если бы было.

— Русская, — сказал Виктор. — С восемнадцатого века в Петербурге. Дед — инженер-мостостроитель, приехал по контракту, принял российское подданство при Александре Втором.

— Занятно, — сказал следователь — тем же словом, каким через много лет и в других широтах Кузьмин будет комментировать разговор про Noctiluca, — и что-то записал, коротко, три-четыре слова, не больше. — Ваш отец реабилитирован посмертно. Вам должны выдать справку.

— Мне не нужна справка, — сказал Виктор, и голос его дрогнул на середине слова «справка», и он тут же возненавидел себя за эту дрожь, потому что дрожь в голосе была информацией, которую следователь вписал куда-то в свою немую графу, не записывая на бумаге.

— Возьмите справку, — сказал следователь без нажима, без сочувствия, тоном человека, который сообщает о технической процедуре. — Она вам понадобится для анкеты. При устройстве на работу спрашивают о репрессированных родственниках.

Он не спросил, что Виктор чувствует. Он не спросил, простил ли Виктор государство или ненавидит его. Вопросы такого рода не входили в протокол, а то, что не входило в протокол, для этого кабинета не существовало вовсе — и в этом отсутствии вопроса было куда больше холода, чем в любом обвинении.

В коридоре мать поднялась навстречу, всё ещё держа авоську двумя руками, будто боялась, что бутерброды выпадут, и спросила только одно:

— Что сказали?

— Дадут справку, — ответил Виктор.

Мать кивнула, как кивают на непонятную, но, видимо, приемлемую цену за что-то. Она не спросила, зачем справка, чем она поможет, вернёт ли она отца — потому что знала ответ на все три вопроса и предпочитала не произносить его вслух в коридоре учреждения, где стены, как всем было известно, тоже вели протокол.

Вышли на улицу вместе. Снег лежал грязными валиками вдоль тротуара, и мать шла быстро, не оглядываясь, сжав авоську в кулак. Горячий термос внутри авоськи так и остался неоткрытым — открыть его на улице, выпить чай стоя на тротуаре в городе, где только час назад спрашивали фамилию по слогам, казалось бы предательством по отношению к самому воздуху этого утра.

Дома дошли молча, и только в подъезде, снимая галоши, мать сказала, не глядя на него:

— Справку получишь — в папку к паспорту положи. Не на стол, не на виду.

— Почему не на виду, — спросил Виктор, хотя знал ответ ещё до того, как сам задал вопрос.

— Фотография бы вот, та на виду, — сказала мать. — Рядом с будильником. Отец с номером на ватнике, а на фотографии видно только лицо. Справка — это просто бумага, в ней могут вчитаться так, как читает следователь.

Справку выдали через месяц. Виктор хранил её в отдельной папке, вместе с фотографией отца, которую вернули матери вместе с личными вещами из лагеря: отец в ватнике с номером на спине, лицо серое, губы сжаты, глаза смотрят не в объектив, а мимо, куда-то за плечо фотографа, будто там, за плечом, было что-то важнее объектива.

Мать поставила эту фотографию на комод рядом с будильником, и Виктор видел её каждое утро, одеваясь в холодной ленинградской комнате, — и однажды, много позже, уже не мальчиком, а взрослым человеком с дипломом и должностью, поймал себя на том, что фотография всплывает перед ним не в комнате матери, а в тесной каюте теплохода «Ольга Садовская», среди карт течений и пробирок с фиксирующим раствором, будто снимок проделал вслед за ним весь путь от Ленинграда до филиппинского моря, хотя сам снимок остался в квартире матери, в верхнем ящике комода, среди облигаций займа и старых квитанций.

Он закрывал глаза — тогда, в каюте, — и видел ватник, номер, сжатые губы, взгляд мимо объектива, и не мог понять, воспоминание это или что-то, что тело хранит помимо памяти, как хранит шрам без объяснения, откуда он.

*

Кают-компания в обед пахла тем же борщом, но гуще, влажнее, потому что пар от кастрюль конденсировался на низком потолке и капал обратно в тарелки редкими солёными каплями, будто небо тоже решило поучаствовать в приготовлении.

За длинным столом сидели по старшинству — старпом на торце, ближе к иллюминатору, механик Семёнов напротив него, широкий, с руками, вечно пахнущими соляркой даже после мытья, и матросы дальше, теснее, локоть к локтю.

— Виктор Андреевич, — сказал Семёнов, макая хлеб в подливу, — вечером партию сыграем? Я тебе прошлый раз коня зря отдал, хочу отыграться.

— Сыграем, — сказал Вальтер.

— Наш немец думает на три хода вперёд, — сказал кто-то из матросов, молодой, конопатый, не со зла, а просто потому, что фраза была готовым инструментом, лежащим под рукой, как гаечный ключ нужного размера, — а мы всё больше по-русски, авось да как-нибудь.

Смех прошёл по столу коротко, необидно, привычно — Вальтер слышал эту шутку в разных вариациях не первый месяц и научился не вздрагивать, научился встречать её так, как встречают дождь, о котором предупредили заранее.

— Немец думает на три хода, — сказал Вальтер, зачерпывая борщ ложкой ровно, без спешки, — русский на два, но зато сразу оба. Экономия времени.

Он сказал это спокойно, без улыбки, тоном справочной информации, и матрос заржал первым, оценив не остроту, а именно ровность голоса, с которой она была произнесена, — потому что смех вышел бы другим, если бы Вальтер защищался или, наоборот, обиделся.

Старпом хмыкнул в усы. Механик Семёнов подмигнул:

— Вот за это я тебя и зову на шахматы, Виктор Андреевич. С тобой хоть разговаривать интересно, не как со стенкой.

Вальтер кивнул, доедая борщ, и не дал лицу ничего сверх этого кивка.

После обеда он вымыл ложку и кружку сам, хотя дежурный по камбузу предлагал забрать посуду, — привычка, воспитанная тем же трёхлетним методом: не оставлять за собой ничего, что мог бы сделать кто-то другой и тем самым запомнить его чуть подробнее, чем нужно.

*

Вечером в кают-компании доска для шахмат уже стояла раскрытой на угловом столике, привинченном к полу, — привинчен был и столик, и сама доска имела по краю бортик, чтобы фигуры не съезжали при качке, деталь, которую Вальтер про себя всякий раз отмечал с тихим уважением: кто-то подумал наперёд о море, когда вытачивал эту деревяшку.