Читать онлайн Петр Сойфер - Семь линий защиты

Д-р Пётр Сойфер

СЕМЬ ЛИНИЙ ЗАЩИТЫ

Сборник повестей

Предисловие

Дорогой читатель,

все семь людей, о которых эта книга, существуют на самом деле. Точнее — каждый из них существует во множестве вариаций: в разных городах, в разных профессиях, под разными именами. Их истории собраны из многих судеб, детали сдвинуты, имена изменены — так что никто из них не узнает себя на этих страницах. Но каждый мог бы узнать.

Я думал об этих людях долго — задолго до того как начал писать. Думал о том, что их объединяет. Не диагноз — диагноз это просто слово, ярлык на сложном явлении. Объединяет их кое-что другое: каждый из них в какой-то момент своей жизни — чаще всего очень рано, ещё в детстве — столкнулся с чем-то невыносимым. С холодом, с непредсказуемостью, с брошенностью, с требованием быть не собой а кем-то нужным. И каждый нашёл способ выжить. Выстроил свою линию защиты — умную, изобретательную, надёжную.

Беда только в том, что линии защиты имеют свойство становиться стенами.

Давид выстроил идеальный порядок — и порядок стал его тюрьмой. Леон создал непроницаемый периметр — и оказался заперт внутри. Кристиан упаковал себя в безупречный фасад — и однажды обнаружил, что фасад это всё что осталось. Каждый из семи героев этой книги — человек незаурядный, состоявшийся, признанный в своём деле. И каждый платит за это цену, о которой мало кто догадывается снаружи.

Я не писал эти истории чтобы поставить диагноз. Я писал их потому что за годы работы понял: самое важное что можно сделать для человека — это увидеть его. Не симптомы, не паттерны поведения, не защитные механизмы. Его самого — того, кто живёт за всеми этими стенами и иногда сам не знает что там внутри что-то живое.

Эта книга — попытка такого взгляда.

Каждая из семи повестей написана языком профессии героя: бухгалтерским, криптографическим, реставрационным, маркетинговым. Мне казалось важным говорить с каждым на его языке — потому что язык это тоже часть защиты, и войти в чужой мир можно только через его дверь.

Вы, возможно, уже встречали кого-то из них — на работе, в метро, за соседним столиком в кафе. Или читая эти страницы вдруг узнаете кого-то близкого. Или — себя, в какой-то детали, в каком-то моменте. Если так случится — это хороший знак. Узнавание всегда честнее непонимания.

Д-р Пётр Сойфер

МОЙ ДОМ — МОЯ КРЕПОСТЬ

Повесть

«Он жил на площади в тридцать девять квадратных метров, и этого ему было достаточно»

Патрик Зюскинд, «Голубка»

Предыстория. Формула Галины

Давид Новак родился в октябре — в месяц, когда бухгалтеры закрывают третий квартал. Мать всегда говорила, что это символично. Она сама была бухгалтером: сначала в плановом отделе государственного предприятия, потом в районной налоговой инспекции пражского района Жижков, где прослужила двадцать семь лет без единого взыскания. Галина Новакова знала о цифрах всё. О людях — ровно столько, сколько нужно для правильного расчёта.

Он был болезненным ребёнком. Это тоже было символично: тело его с самого начала отказывалось принимать внешний мир без протеста. Каждую осень —

бронхит. Каждую зиму — отит. Весной добавлялась аллергия: тополиный пух набивался в ноздри и глаза, превращая мир в размытое марево слёз и чихания. Давид пропускал по сорок дней в году, сидел дома, смотрел в окно на пустой двор и слушал, как мать щёлкает костяшками счётов на кухне — этот звук стал первой колыбельной, которую он запомнил.

Галина Новакова не умела болеть за компанию. Она умела организовывать болезнь. На холодильнике появлялась таблица с расписанием лекарств: шесть утра

— первая таблетка, восемь — ингалятор, десять — полоскание. Таблетки

раскладывались по конвертикам из бумаги, подписанным её ровным бухгалтерским почерком: «09:00, суббота». Температура измерялась трижды в день и заносилась в тетрадь в клеточку. Когда кривая температуры шла вниз, Галина Новакова удовлетворённо кивала — как будто квартальный отчёт сходился.

Отца Давид почти не помнил. Точнее — помнил его как помеху в системе: Ян Новак был человеком шумным, неорганизованным, склонным к спонтанным решениям. Он мог в пятницу вечером предложить поехать на рыбалку, мог забыть запереть дверь, мог оставить грязную кружку на книжной полке. Галина Новакова фиксировала эти нарушения с каменным лицом. Когда Давиду было восемь, отец ушёл — быстро, почти незаметно, как ошибочная запись, которую вычеркнули из ведомости.

После его ухода дом наконец стал работать правильно.

Галина Новакова переставила мебель. Убрала все лишнее: вазу с искусственными цветами, которую терпеть не могла, стопку отцовских журналов «Рыболов-спортсмен», потёртый пуф у телевизора. Комнаты стали просторнее и строже. Каждый предмет занял единственно возможное место — то, которое следовало из логики пространства, а не из прихоти.

Восьмилетний Давид смотрел на эту трансформацию с непонятным ему самому облегчением. Что-то успокоилось внутри. Беспокойный элемент был исключён из уравнения, и уравнение наконец решилось.

Он рос домосед. Одноклассники звали его играть во двор — он отказывался, ссылаясь на здоровье или уроки, но правда была проще: двор пугал своей непредсказуемостью. Там всегда что-то случалось не по плану. Кто-то падал и плакал. Начиналась драка. Ломались правила игры на ходу — без объяснений, без голосования, просто потому что кому-то так захотелось. Давид не умел работать в условиях непостоянных правил.

Зато дома — дома он был в своей тарелке. У него была своя система. В восемь лет — стопки книг, расставленные по росту. В десять — коллекция марок, каталогизированная по странам и годам выпуска, с карточками из тетрадного картона. В двенадцать — он попросил у матери папку-регистратор и стал вести «учёт дней»: в каждую клеточку вписывал утреннюю температуру за окном, количество страниц прочитанного, расписание занятий.

Галина Новакова одобрительно молчала — её высшая форма похвалы.

В школе он был незаметным отличником. Не из тех, кто тянет руку и требует внимания, — из тех, кто сдаёт идеальные контрольные и сидит у окна. Учителя его ценили, но не любили: в нём не было той живости, которая делает ученика памятным. Он не ошибался, не шутил, не смущался у доски. Он отвечал — чётко, по существу — и садился обратно, как будто задание выполнено и транзакция закрыта.

Университет — Высшая школа экономики в Праге, куда же ещё — он окончил с отличием. На вручении Галина Новакова сидела в первом ряду в своём лучшем костюме мышиного цвета и смотрела прямо перед собой. Когда объявили его имя и он поднялся на сцену, она не аплодировала громче остальных. Просто кивнула —

один раз, чётко, как ставят галочку в ведомости напротив выполненного пункта.

Он понял тогда, что это — её «отлично». Большего не ждал.

Работу нашёл быстро: аудиторская фирма средней руки, потом крупнее, потом — собственный маленький офис с двумя помощниками. К сорока годам Давид Новак был главным бухгалтером фарфоровой фабрики «Богемия Керамик» в пражском районе Смихов, имел репутацию абсолютно надёжного человека и снимал квартиру в старом доме на Виноградах — снимал уже двенадцать лет и которую три года назад наконец выкупил.

Он купил именно ту квартиру, в которой жил. Менять что-либо не имело смысла.

Часть I. Инвентаризация одиночества

«Порядок — это не отсутствие хаоса. Порядок — это победа над ним»

Глава 1. Опись имущества

Я веду список.

Это не странность и не болезнь, как думают некоторые. Это — гигиена сознания. Человек, который не ведёт список, живёт в условиях постоянной неопределённости. Он не знает, чем владеет. Не знает, что у него есть и чего нет. Его жизнь — это склад без инвентаризации: что-то лежит в углу, покрытое пылью, что- то числится в приходе, но физически давно отсутствует.

Я знаю, чем владею. До гайки, до запасной пуговицы.

Список ведётся в трёх экземплярах: один — в папке с файлами на рабочем столе (папка называется «ДОМ/ОПИСЬ», внутри подпапки по категориям), второй

— распечатанный, в тёмно-синей папке-регистраторе на второй полке стеллажа,

третий — в облачном хранилище, синхронизированном каждую ночь в 23:00.

Резервирование — не паранойя. Резервирование — это то, чему меня научила работа с чужими активами: всё, что существует в единственном экземпляре, обречено на потерю.

Квартира у меня небольшая — пятьдесят четыре квадратных метра — и я знаю её наизусть, как таблицу умножения. Дом построен в 1887 году — это написано на фасаде, чуть правее входной арки, мелким шрифтом поверх лепного картуша. Я узнал это в первый же день, когда снял квартиру, и с тех пор помню как инвентарный номер здания. Стены здесь толстые — восемьдесят сантиметров кирпичной кладки,

— и это не метафора уюта, это физический факт: такие стены держат температуру и

не пропускают звук с лестницы. Лестница, впрочем, своё слово говорит: каждая ступенька дубовая, скрипит на одной и той же ноте уже сто тридцать лет, и я давно выучил эту гамму наизусть — знаю, на каком шаге скрипит громче, а какой можно пройти почти беззвучно. Я хожу беззвучно.

Прихожая: восемь квадратных метров, пол — оригинальная метлахская плитка, чёрно-белый геометрический орнамент, положенная ещё при строительстве.

Когда я въезжал, несколько плиток были колотые. Я нашёл реставратора, который работает с историческими полами; он искал подходящий образец полгода. Нашёл.

Теперь пол целый. Некоторые гости не замечают разницы — я замечаю всегда, знаю наощупь, какие плитки новые, хотя визуально они неотличимы.

Вешалка — узкая, на четыре крючка, кованого железа, родная, ещё австро- венгерская по виду. Я не менял её: менять что-то подлинное на новое — это ошибка позиционирования. Крючков всегда ровно столько, сколько нужно: один — для пальто, один — для куртки, один — для зонта, один — резервный. Обувная полка закрытая, потому что открытая обувная полка — это хаос, притворяющийся порядком.

В прихожей стоит маленькое зеркало — строго на высоте ста семидесяти сантиметров от пола, что соответствует уровню моих глаз. Я проверял уровнем.

Зеркало не для того, чтобы любоваться собой; зеркало — для финального контроля перед выходом. Галстук прямо? Воротник лежит? Всё ли застёгнуто? Выходить непроверенным — это создавать риски, которых можно избежать.

Кухня — двенадцать метров. Это сердце квартиры, и я отношусь к ней соответственно.

Посуда распределена по полкам по принципу частоты использования: самое необходимое — на уровне рук, редко используемое — выше.

Кастрюли хранятся вложенными одна в другую, строго по убыванию размера.

Крышки — отдельно, в держателе. Это кажется очевидным, но я знаю людей, которые хранят крышки навалом в ящике — они делают вид, что живут в условиях постоянного чрезвычайного положения.

На кухне есть правила. Их не так много, но они абсолютны.

Первое: разделочные доски. Их три. Красная — для мяса и рыбы. Зелёная —

для овощей. Белая — для хлеба и сыра. Они никогда не меняются местами. Это не прихоть — это гигиена в её первичном, медицинском смысле. Люди, которые режут помидоры там, где только что лежала куриная грудка, просто не думают о последствиях. Я думаю о последствиях всегда.

Второе: специи. Двадцать одна банка, расставленные в алфавитном порядке.

Не потому что я не могу найти перец без алфавита, а потому что алфавитный порядок

— это самодостаточная система, не требующая памяти. Я не хочу тратить

Вперед