Читать онлайн Халльгрим Хельгасон - Шестьдесят килограммов нокаутов

Вот послышались первые всхлипы дня, и сейчас мы посмотрим, как народ пробуждается. Заглядывать в полуземлянки непросто, но писатель облегчает читателю жизнь, своим совиным крылом сметая ледяные капли с окошка, а затем исчезает за пеленой осадков. В этом месте нашей истории в окошко уже вставлено стекло – а не натянута околоплодная оболочка новорожденного теленка, как раньше. Хотя бóльшая часть исландского народа все еще живет в толще земли, но вид оттуда теперь открывается прекрасный – двадцатый век это гарантирует. Направим нашу читательскую лампу на кровати и посмотрим, как начинается утро: одним глазком. Малыш Ольгейр, ночующий в одной кровати с Гестом, открывает свой – единственный.

– А воть и день пйишель!

Он – как само небо: один глазок горит, другой выключен; очевидно, они называются «солнце» и «месяц»: первое, как уже сказано, только что взошло в этом доме, а второй как будто прищурен.

– А воть и день пйишель!

Малютке три года, он одет в шерстяную фуфайку желто-мочевого оттенка и рваные штанишки – и он возвещает обитателям бадстовы[2] о наступлении нового дня. Он видит его в заплаканном сером полусвете над кровлей. Ему снова удалось проспать до самого рассвета. Да, даже ребенку известно, что путина закончилась и теперь люди хотят спать, пока темно. А сейчас темнота как раз тает. Бок о бок с Ольгейром просыпается Гест – но отгоняет малыша взмахом голой руки над своим одеялом, набитым сеном; его лицо утратило былую пухлость, осунулось, и брови стали более угрюмые – им стукнуло восемнадцать зим. Одноглазик просыпается быстро, он полон энергии, ему хочется разбудить всех и разговаривать.

– Гетт! День настай. Каяблики пйиплыйи!

– Да, я знаю, ты лучше с папой своим поговори, – отвечает Гест и переворачивается на другой бок, спиной к малышу, и в его голосе нет ничего подкупающего.

Через проход похрапывает Сньоулька – одна в кровати. А подальше от входа в бадстову лежат старики: Лауси в кровати со стороны Геста, и Грандвёр в ряду напротив хозяина. Между ними в окне в деревянном фасаде открывался вид на Сегюльфьорд. Поскольку берега оттуда видно не было, одна вода, то бадстова слегка напоминала корабль, особенно во время северного шторма, как сейчас – корабль, выплывающий на полном ходу из фьорда. Как часто Гест представлял себе, что они держат путь в открытое море, в неизвестность, может, в неведомые страны, и за время плавания добрая половина экипажа непременно вывалится за борт. Ведь, несмотря на значительные улучшения во всех областях, Гесту порядком надоело куковать в одной дерновой лачужке с этими людьми – которые были ему не родня и так и не стали родней с того дня, когда приняли его к себе – двенадцатилетнего, сердитого из-за внезапного падения из деревянного мира в мир земляночный, – однако при этом зависели от него во всем, что касалось жизни и пропитания.

– Папа, папа! – звал малыш через боковину кровати, – и в конце концов папа подошел: присеменил на четырех ногах, резвый до прыгучести, виляющий хвостом. Ведь папой Ольгейр называл пса универсальной норвежской породы, со светлой бородкой: в темноте лишь сверкали его глаза да поблескивал нос, холодный и мокрый, который он просунул за переборку. Малыш нажал на нос указательным пальцем: гладить животное он еще не научился.

– Папа, папа, носик гладкий! Полезай ко мне в кьоватку! – пропел одноглазик Ольгейр.

– Нет! Нельзя ему в кровать! – возразил Гест, отталкивая пса. – Этот черт весь вшивый. И блох у него немерено!

– Но он мне папа!

– Нет, ты же не четвероногий с хвостом?

– Зато я одногйязый!

Этот факт всегда был способен растрогать Геста, и он притянул ребенка к себе, и обнял, и дул на шейку, пока не заставил его рассмеяться. Без мальчугана этот хутор давно бы уже канул; его единственный глазик был солнышком, которое освещало души в бадстове. Гест стал понимать замшелую старую пословицу, которую порой произносила Сньоулька: «Грустен дом без детей». Ее собственная жизнь долго проходила во мраке, ведь при сходе лавины в конце первого тома она потеряла своих двоих крошек, а также собственную мать; эта лавина снесла их старый хутор и выкинула их сюда, на Косу. Много месяцев в ее глазах светилась бессмысленность бытия.

Настоящий отец мальчугана, фермер-плотник Лауси, одряхлел, перестал радоваться, почти прекратил разговаривать, а стихи отныне слагал только «для сугреву» – в основном всякую ругань и проклятья. Похоже, лавина унесла его веселость. Он ничего не хотел давать малышу, хотя тот и был его собственным сыном. Ольгейр звал его дедушкой. По сути, должность отца мальчика исполнял Гест, но от этого титула ему благодаря упорству все же удалось отделаться.

– Мама, хосю теста и розек! Теста и розек!

Это Ольгейр крикнул через проход Сньоульке, по-прежнему храпевшей в своей постели. Обычно он спал под боком у нее, и ему давали кусочек теста с утренней порцией молока, которую Гест приносил с Молочного хутора. После этого мальчику давали «рожок» – славную соску дерновых землянок, то есть ложечку теплой овсянки, часто смешанной с сушеной рыбой, увязанную в старую тряпицу, которую он потом и сосал все утро.

Сньоулька завелась сразу, как машина, дохрапывая последние ноты уже на ходу, не глядя на ребенка; но, оказавшись в кухне, она уже почти проснулась и развела огонь. Над крышей завывал северный ветер, и, чтоб не выпускать из кухни слишком много тепла, Лауси засунул в дымник винную бутылку без донышка, и этот стеклянный дымоход был знаменит на всю округу. Северный ветер наигрывал на бледно-зеленом бутылочном горлышке свою минималистическую утреннюю мелодию, а тем временем из глубин восставало утро.

Вот и еще один день упал на Сегюльфьорд.