Читать онлайн Илья Аленский - Скорбный лист Мастера

— Я в отпуске, — сообщил я листве.

Листва лежала у меня на лице, мокрая, прошлогодняя, плотная, как компресс, который забыли снять, и не ответила. Хоть кто-то в этом мире вёл себя прилично. Голос оказался чужим: ниже моего и с сипотцой, как у человека, который долго молчал на холоде. Я мотнул головой. Листва нехотя съехала на ухо.

Темноты не было. Было серо, мокро и низко: небо висело почти над самым лицом, как потолок в дешёвой ночлежке, и сыпало чем-то средним между снегом и водой, будто ни то ни другое не решалось взять на себя ответственность. Это среднее таяло у меня на щеках и стекало за воротник. Наст подо мной хрустел при каждом вдохе, словно кто-то внизу вёл учёт и ставил галочку.

Первым делом я провёл опись. Привычка мастерской: прежде чем браться за материал, посмотри, что тебе принесли. Принесли следующее. Лежу на спине. Под спиной вода. Над водой наст. На насте я. Слева прошлогодняя листва, если верить запаху, а запаху я привык верить больше, чем подмастерьям. Справа склон. Наверху, за склоном, что-то шуршит по мокрому: долгий ровный шорох, пауза, второй такой же. Звук был незнакомый. Так могла бы шуршать по мокрой коже очень большая змея, если бы змеи ходили по расписанию и никогда не сворачивали. Вслед за шорохом по кромке дороги проходит свет — белый, ровный, не похожий ни на факел, ни на фонарь, — и в канаву не заглядывает.

Что-то там, значит, ездит. А здесь канава.

Шорох проходил редко, всякий раз одинаковый, и ни разу не замедлился. Канава его не интересовала. Не интересовало его и то, что лежало в канаве. Нас с канавой это вполне устраивало: мы о нём тоже не беспокоились.

«Да откуда столько грязи», — подумал я.

Грязь была везде, но лучше всего она устроилась на лице: стянула кожу, забилась в угол рта и хрустела на зубах, как песок в плохо промытой ране. Состав я определил без малейшего желания: глина, речной песок, перепревший лист. Прекрасный грунт для огорода и отвратительный для лица. Я поднял руку, чтобы утереться. Рука поднялась не сразу, с той задержкой, с какой Гильдия обычно отвечала на мои жалобы, и оказалась молодой, широкой в кисти, с обкусанным ногтем на большом пальце.

Не моей.

Я вытер лицо рукавом. Рукав оказался в той же глине. Я попробовал второй, но второй придерживался того же мнения, что и первый, и в итоге грязь легла от виска до подбородка ровным слоем, без единого пропуска, как грунтовка, положенная прилежным, но бездарным учеником. Такую работу я не принимаю. Предъявить претензию, однако, было некому: исполнитель лежал здесь же и честно смотрел в небо.

Мне ведь обещали покой. Речи были длинные, награды тяжёлые, формулировка торжественная: «мир, где Мастеру не придётся больше трудиться». Мастера Гильдии произносили её, промокая глаза платками, — так промокают глаза, провожая за дверь человека, которого давно мечтали за эту дверь выставить. Про канаву в формулировке не было ни слова. Если бы Гильдия составляла каталог заслуженных покоев, эта канава шла бы в нём отдельной строкой, крупным шрифтом и с пометкой «полный пансион»: проточная вода со снегом, круглосуточный шорох сверху, листва в изголовье, а также ледяной компресс на затылок — бесплатно, по умолчанию и без права отказа. Ни одна лечебница не сумела бы обеспечить такой уровень обслуживания за такие деньги. Впрочем, слово своё они сдержали. В канаве не трудятся. В канаве лежат.

Я продолжил опись, теперь уже изнутри, как продолжают осмотр, когда снаружи всё ясно. Голова болела тупо и глубоко — не кожей и не костью, а где-то под ними. Подташнивало мелкой, назойливой волной. Я сосчитал вдохи: ровные, но неглубокие, будто тело берегло что-то в груди и само не знало, что именно. Пальцы правой руки — пять из пяти, шевелятся. Левой — пять из пяти. Ступни в промокшей обуви отзывались плохо, но отзывались. Холод уже работал: тело отдавало тепло канаве, не торгуясь, как простак на ярмарке отдаёт последнюю монету.

С этим телом обошлись без малейшего уважения к материалу, как обходятся с заготовкой, которую решили выбросить, не доведя до ума. Кто именно, я не знал. Своя память была на месте, вся, до последней жилки в последнем звере, которого я когда-либо собирал. Сверх неё не было ничего: ни имени этого тела, ни названия этого места, ни причины, по которой я лежу в его воде.

Лежать дальше было нерационально. Мокрый человек на ветру остывает быстрее, чем успевает это обдумать.

Встать.

Сначала на локоть. Наст хрустнул, и локоть провалился в ледяную воду по самый рукав. Вторая попытка — на ладонь. Ладонь удержала. Хорошая ладонь, рабочая, привычная к тяжёлому: такой не стыдно было бы держать и щипцы, и чужую печень. Потом колено. Я приподнялся настолько, что увидел край канавы, серый снег на нём и тёмную мокрую полосу наверху, по которой как раз тянулся тот же белый свет.

И мир качнулся.

Край канавы съехал вбок, земля встала на ребро, как тарелка в руках неловкого слуги, и я лёг обратно лицом в листву — аккурат в то место, откуда только что старательно стирал грязь. Вся очистка лица ушла в отходы за одну секунду, без остатка. Отчитываться было не перед кем, поэтому итог я подвёл сам: три попытки, ноль результатов и один свежий слой глины поверх прежнего. В любой ведомости это называлось бы коротко.

Отрицательная динамика.

Тогда на меня и обрушилось.

Не боль. Чужая жизнь. Двадцать четыре года разом, без описи и без очереди, как будто кто-то перевернул над моей головой мешок с чужим бельём из общей сушилки. Запах хлорки и казённых простыней. Бабушкины руки, сухие и тёплые, завязывают шарф двойным узлом, чтобы не развязался до самой школы. Деревенская школа и дневник, в котором одни пятёрки, и учительница, которая показывает этот дневник другим родителям как наглядное пособие. Лапша из пакета в три часа ночи, потому что на другое нет ни денег, ни времени. Ночная смена, ведро, швабра, а в восемь утра лекция. Формалин. Конспект под настольной лампой, и буквы плывут, как мальки в мутной воде. Чужие страхи, чужие надежды, чужие долги и обиды — всё вперемешку, комом, без бирок.

Я так не работаю. Сначала опись, потом вскрытие, и уж никак не наоборот. Прежде ко мне записывались заранее, ждали в приёмной и входили по одному, вытерев ноги. Здесь чужая жизнь вошла без стука, без спроса, в грязных сапогах — и сразу легла на стол целиком.

Имя пришло последним и легло поверх всего, как печать на чужом документе: Тихон. Тихон Рубцов.

Заодно у вещей появились имена. Шорох наверху оказался шинами, белый свет — фарами, тёмная мокрая полоса — асфальтом, а то, что ездило и не сворачивало, — машинами. Змей, к моему облегчению, в этом мире по расписанию не пускали. Дорога, значит. И канава при ней.

А свежее всего, ближе всего пахло пирожками.

Память не спрашивала разрешения. Она выкладывала себя сама, как инструменты у неряшливого ассистента: всё сразу и не по порядку, щипцы поверх пилы, а скальпель — неизвестно где. Я лежал лицом в листве и смотрел.

Конец февраля. Защита. Тихон Рубцов стоит перед комиссией в единственном пиджаке, у которого локти блестят сильнее пуговиц, и отвечает так, что председатель дважды переспрашивает фамилию. Фамилии простолюдинов с первого раза не запоминают; обычно их не запоминают и со второго. Лучший на курсе. Шесть лет: днём лекции, ночью смены санитаром, а между ними конспекты на подоконнике. Квотник. Простолюдин. Два слова, которые в институте произносили отдельно от фамилии и чуть тише, как произносят диагноз при больном. Комиссия кивает с лицом людей, которые нашли в казённом супе мясо и не знают, кому на это жаловаться.

Март. Распределение. Тихон просит Кокшенск: рядом Малое Лутово, а в Малом Лутове бабушка, и больше у него никого. Институт идёт навстречу лучшему выпускнику, пускай и простолюдину. В направлении этого слова нет. Оно и так читается — между строк, крупным шрифтом.

Формулировку я оценил. Шесть лет без сна, первое место на курсе, и награда: разрешение поехать туда, куда сам попросился. Гильдия, надо признать, поступила со мной почти так же, только речи у неё были длиннее.

* * *

Поезд. В плацкарте чужие пятки висят на уровне лица, запах варёных яиц и мокрых курток. Плацкарт — место, где достаток определяют по запаху: у соседей курица в фольге, у Тихона ничего. Тихону хочется есть. Не просто хочется, а так, что желудок пишет жалобы в трёх экземплярах. Голод доехал со мной до канавы: в памяти он не выветривается. Мне, признаться, тоже захотелось пирожков. Это было первое желание, которое я получил в этом мире, и оно было чужое.

Денег мало. Пересчитывает их дважды, второй раз — с надеждой. На арифметику надежда не повлияла. Обед в вагоне-ресторане стоил столько, будто Тихон собрался скупить у бабки на перроне весь лоток вместе с бабкой, — и всё равно не хватило бы. Тихон выбрал пирожки. Математически он был прав.

На полустанке поезд встаёт со вздохом тормозов, и голос из динамика что-то говорит. Тихон в это время думает о пирожках и объявление пропускает мимо ушей, хотя объявление было коротким, как и стоянка: одна минута. Её он тратит на ступеньки, на выбор и на сдачу. Выбор, как всегда, занимает больше всего.

Бабка с лотком стоит в двух шагах, в платке поверх шапки, и торгует так, будто поезда не существует вовсе: поезд не её забота.

— С капустой бери, милок, — советует она, отсчитывая сдачу мелочью. — С ливером не бери. С ливером я и сама не ем.

Он берёт с капустой. Поворачивается с пирожками в обеих руках — а сцепки уже лязгнули, и вагон плывёт мимо. Медленно. Издевательски медленно, так медленно, что кажется: догонишь.

Он бежит. На втором шаге скользкий перрон уходит из-под ботинка, и Тихон падает на колено. Пирожки остаются в руках, все, целые: бросить их ему в голову не приходит, деньги за них уже отданы. Пока он поднимается, вагон уходит на тот самый шаг, который отделяет «почти» от «нет».

Не догоняет.

В дверях тамбура стоит проводница. Смотрит на Тихона, на пирожки, снова на Тихона — и улыбается: злорадно, но аккуратно, без лишних движений, профессионально. Так улыбаются люди, у которых в жизни мало власти, но в эту минуту её ровно на одну дверь. Потом она эту дверь закрывает.

Ну кто бы сомневался.

Будь он дворянином, она взмахнула бы флажком, и поезд стоял бы, сколько нужно дворянину. Поезда в Империи ходят строго по расписанию, а расписание составлено с той же заботой о людях, с какой составляют прейскурант: для простолюдинов там проставлены минуты, для дворян — отдельной строкой «по требованию», а для дворянских собачек, надо думать, ещё одна строка, «по настроению», мелким шрифтом в самом низу. Тихон в этом документе значился в первой графе. Минута вышла.

Он остаётся на перроне. Документы при нём, во внутреннем кармане. Деньги тоже при нём, хотя называть их деньгами — преувеличение. Такси дорого. Это он знает не по прейскуранту, а по опыту: дорого всё, что не пешком. На машине до города около двух часов. Пешком — сутки с лишним, если не спать.

Он стоит с пирожками и делает то, что делают все люди в его положении: считает. Сначала деньги, потом часы, потом снова деньги — в слабой надежде, что за это время их стало больше. Деньги не размножились. Часы не сократились. Облупленный щит с расписанием добавил от себя: следующий пассажирский — через двое суток. Билет на ушедший поезд действовал на ушедший поезд. Кассы на полустанке не было, крыши тоже: навес над перроном держался на одной честности, а честность давно протекала. Двое суток мокнуть на месте или сутки мокнуть на ходу — арифметика выбрала второе. На ходу хотя бы греешься.