Снайпер Лия - страница 4

Но осенью 1939 года дядя Абубакир принял решение. Тяжёлое, выстраданное бессонными ночами.

Он позвал Алию, когда в комнате никого не было. Девочке исполнилось четырнадцать.

– Лия, присядь, – дядя сел напротив, и его лицо было необычно серьёзным. – Разговор есть. Ты уже большая. Ты всё видишь сама. Малышам нужен простор, покой. А тебе – учёба. Настоящая. Чтобы ты крепко стояла на ногах.

Алия молчала. Она чувствовала, как тот самый ледяной комок из страшного 1933-го начинает медленно подниматься к горлу.

– Дядя?.. Вы… – она не могла выговорить то страшное слово, которое означало «прогоняете».

– НЕТ! – Абубакир почти крикнул, угадав её мысль. – Никогда! Ты моя дочь. Но я хочу для тебя лучшей доли. Есть школа-интернат. Номер сорок шесть, на Охте. Один из лучших в городе. Полное государственное обеспечение. Лучшие педагоги. Режим. Это будет лучше, чем… – он обвёл взглядом их тесную комнату. – Лучше, чем здесь.

Алия смотрела на свои сцепленные в замок руки.

– Я смогу приходить? – тихо, почти беззвучно спросила она.

– КОНЕЧНО! – обрадовался дядя, услышав в её голосе не протест, а вопрос. – Каждые выходные! На все праздники! Это же рядом! Ты должна учиться, Лия. Ради своего будущего. Ради памяти матери.

Последние слова решили всё. Алия подняла на него глаза. В них больше не было страха. В них была воля.

– Я… я понимаю, дядя. Если так нужно для всех. Я пойду.

Для четырнадцатилетней Алии это был удар. Она не плакала. Она научилась не плакать ещё там, в степи. Но когда Абубакир привёл её в казённое, гулкое здание интерната, в её тёмных глазах на мгновение снова мелькнул тот самый дикий, загнанный волчонок.

Её снова отделили. Семья, которую она с таким трудом, с таким счастьем обрела, снова отодвинулась, оставив её одну среди чужих лиц.

Первые недели были пыткой. Она молчала. Внимательно, как и тогда, в тридцать третьем, приглядывалась к товарищам, к воспитателям, к новым правилам. Её русская речь уже была плавной, почти без ошибок, но мягкий акцент всё равно выдавал её.

А потом её стальной характер снова взял верх. Она пришла сюда не плакать. Она пришла сюда учиться. И Алия решила стать лучшей.

Её классный руководитель, Мария Антоновна Голубева, позже вспоминала: «Алия была маленькой, очень серьёзной и невероятно любознательной девочкой. Всегда аккуратна и опрятна. Она не допускала даже малейшего намёка на нарушение дисциплины».

Эта внутренняя сила и серьёзность вызывали невольное уважение. Вскоре Алию Молдагулову избрали старостой класса. Она не терпела лодырей, была первой помощницей учителей, но главной её чертой стало обострённое, почти болезненное чувство справедливости.

– Молдагулова, ну ты чего! – зашипел ей как-то сосед по парте, пытаясь заглянуть в её тетрадь во время контрольной. – Дай списать! Ты же староста, должна помогать!

Алия молча и твёрдо прикрыла тетрадь рукой.

– Помогать – это объяснить. Садись после уроков, я всё тебе объясню. А списывать – нечестно. Больше не проси.

Она всегда защищала слабых. Она слишком хорошо помнила, каково это – быть слабой.

В интернате её имя Ылия окончательно превратилось в Лию. Так было проще, привычнее. И она откликалась. Ылия Саркулова, сирота из казахской степи, медленно умирала. Рождалась Лия Молдагулова – советская школьница, комсомолка, ленинградка.

Она приходила «домой» по выходным, как и обещал дядя. Помогала тёте Сан нянчить малышей, до глубокой ночи шепталась с Сапурой. Но она уже была другой. Интернат научил её самостоятельности, ответственности и той особой дисциплине, которая позже станет её второй натурой.