Читать онлайн Евгений Дьяков - Сны Карадага

Этот сборник — прощание и возвращение одновременно.

Мои детство и юность прошли в Крыму. Я много раз бывал в местах, о которых здесь написано. Стоял на галечном пляже у Карадагских скал, слушая, как море перекатывает гальку, — и казалось, что этот звук не меняется тысячелетиями. Смотрел на Золотые ворота сквозь утреннее марево, когда скала ещё только проступает из тумана и кажется воротами в другой мир. Поднимался на плато горы Бойка, где ветер свистит так, будто сам камень хочет о чём-то рассказать.

Да, именно Бойка. Хотя в народе её часто называют по-разному, встречается и Бойко. Но для тех, кто там вырос, кто слышал эти названия от стариков, важно произносить правильно. Бойка. Гора, хранящая свои тайны.

Я слышал эти легенды от местных жителей. От рыбаков, которые возвращались с ночного лова и, глядя на тёмную воду, вдруг начинали говорить шёпотом. От пастухов, что проводили лето в горах и знали там каждый камень. От случайных попутчиков в автобусах, от бабушек, торгующих зеленью на рынках в Феодосии и Старом Крыму. Кто-то рассказывал их с улыбкой, кто-то — с холодком в голосе, а кто-то просто пожимал плечами: «Гора как гора, чего на неё смотреть». Но даже те, кто отмахивался, в глубине души знали: здесь всё не так просто.

Крым — не просто земля. Здесь античность встречается со средневековьем, а легенды переплетаются с реальностью так тесно, что порой не разобрать, где кончается одно и начинается другое. Здесь каждый камень дышит историей, а в шуме прибоя можно расслышать голоса тех, кто жил здесь тысячи лет назад. И мне всегда хотелось представить: а что, если бы эти легенды были правдой? Если бы в Чёрной горе и правда кто-то спал, а на плато Бойка лежал камень, упавший с неба миллионы лет назад? Если бы подводные гроты Тарханкута скрывали не просто тьму, а нечто живое, древнее, терпеливо ждущее своего часа?

Этот сборник — не документальное исследование и не попытка пересказать народные предания. Это мой взгляд на них. Моя версия того, как могли бы развиваться события, если бы древние тайны вдруг стали явью, а обычные люди — учёные, студенты, туристы, местные жители — столкнулись бы с чем-то, что не укладывается в привычную картину мира. Что остаётся от человека после такой встречи? Меняет ли она его или проходит бесследно? И можно ли после этого жить как прежде?

Я очень люблю эту землю. Её степные запахи, её горные тропы, её море, которое умеет быть разным — ласковым и грозным, тёплым и ледяным, живым и застывшим в ожидании. И хотя сейчас я живу далеко, на Дальнем Востоке, она навсегда осталась в моём сердце. Эти повести — моё возвращение домой. Хотя бы на бумаге.

Если после прочтения вам захочется собрать рюкзак и поехать в Крым, чтобы своими глазами увидеть Карадаг, подняться на Бойку, заглянуть в гроты Тарханкута или просто посидеть на набережной Коктебеля, слушая, как волны накатывают на берег, — значит, я писал не зря.

А если вы уже там были — вы меня поймёте.

С уважением и теплом,

Автор.

Солнце стояло в зените, и скалы Золотых ворот плавились в мареве. Воздух над водой дрожал, тек, как кисель, и от этого казалось, что арка дышит — медленно, тяжело, как огромный рот, открытый в вечность.

Алиса стояла на носу катера, вцепившись в поручни. Вокруг на скамейках сидели другие туристы — кто-то щёлкал фотоаппаратом, кто-то просто смотрел, щурясь от солнца. Капитан, коренастый загорелый мужик в кепке, что-то рассказывал в рупор, но слова долетали обрывками, тонули в шуме мотора и плеске волн. Алиса не слушала. Она смотрела на скалу.

Катер сделал круг, подходя к арке с той стороны, где течение было спокойнее. Пассажиры зашевелились — сейчас будут проплывать сквозь ворота, загадывать желания, кидать монетки. Алиса нащупала в кармане шорт пятирублёвку — сдачу с утреннего мороженого — и зажала её в кулаке.

Катер вошёл в арку. На секунду солнце исчезло, тень накрыла их холодом, и в этой тени Алиса вдруг почувствовала, что не может вспомнить, как оказалась здесь. В памяти была набережная посёлка, киоск с экскурсиями, посадка на катер, отплытие. А потом — провал. Как будто кто-то вырезал кусок времени и склеил края. Она посмотрела на часы: половина двенадцатого. Вышли они около одиннадцати. Всё сходилось. Ничего не выпало. И это было почему-то страшнее, чем если бы время потерялось.

Она разжала кулак, чтобы бросить монету. Пятирублёвка сверкнула на солнце, описала дугу и упала в тёмную воду у подножия скалы. Кто-то рядом зааплодировал. Катер вышел из арки, и солнце снова ударило в глаза.

Вокруг было шумно — кричали чайки, переговаривались туристы, капитан что-то вещал в рупор. Алиса не разбирала слов. В ушах стоял другой звук — тонкий, высокий, почти на грани слышимости. Он шёл отовсюду и ниоткуда. Воздух, казалось, вибрировал.

— Девушка, вы в порядке? — тронул её за плечо сосед.

Алиса вздрогнула, обернулась.

— Да. Всё хорошо. — Голос прозвучал чуждо, будто не её.

— Бледная вы очень. Может, в тень сядете?

— Нет, спасибо. Я лучше постою.

Она отвернулась к борту и закрыла глаза. Звук не уходил. Он становился громче, настойчивее, проникал в уши, в голову, в самую середину, где обычно рождаются сны.

Катер развернулся, пошёл обратно. Берег приближался, но Алиса уже не видела его. Она стояла, вцепившись в поручни, и чувствовала, как мир вокруг начинает расплываться, терять очертания, как краски на мокрой бумаге.

А потом всё исчезло.

***

Она стояла на дне.

Вокруг была темнота — не просто темнота, а абсолютное отсутствие света. Так бывает, когда закрываешь глаза в герметичной комнате, но там хоть веки чувствуешь. Здесь не было ничего. Ни век, ни тела, ни мыслей. Только темнота.

И в этой темноте — пульс. Где-то далеко, глубоко, ритмичный, тяжёлый, как удары огромного сердца. Он отдавался в груди, в висках, в кончиках пальцев. Алиса не понимала, как она здесь оказалась и почему дышит. Вода должна была заполнить лёгкие, но лёгкие работали, хотя каждый вдох давался с трудом — воздух был плотным, как кисель.

Где-то впереди, из глубины, пробивался тусклый, зеленоватый свет. Он не освещал — он просто был. Присутствовал. Обозначал, что там, впереди, есть что-то.

Алиса пошла на свет. Ноги увязали в мягком иле, но она шла. Шаг за шагом. Свет становился ярче, но не приближался. Казалось, он движется вместе с ней, оставаясь на том же расстоянии.

И вдруг она поняла: свет идёт не из глубины. Он идёт из неё самой. Из того места, где должна быть душа.

Она остановилась. Закрыла глаза. Открыла.

Перед ней была скала. Чёрная стена, уходящая вверх, в бесконечную тьму. И в стене — отверстие. Не пещера, не грот, а именно отверстие, будто кто-то огромный пробил тоннель в каменной толще одним ударом.

Алиса шагнула внутрь.

Там было пусто. Но пустота эта — смотрела.

Она не увидела существа. Только ощущение: огромное, древнее, спящее. И мысль, не её, чужая, просочившаяся в голову, как вода сквозь трещину:

«Ты пришла. Я ждал».

А потом — провал.

Она очнулась на скамейке.

Солнце палило нещадно, чайки орали как резаные, а рядом валялась пустая бутылка из-под воды — кто-то дал ей, видимо, когда она была без сознания. Горлышко было влажным, на дне оставалось несколько глотков. Она не помнила, чтобы пила.

Катер уже стоял у причала, пассажиры разошлись. Капитан мыл палубу, не глядя в её сторону. Алиса сидела, не двигаясь, и смотрела на свои руки. Они были чистыми. На одежде — никаких пятен.

Она посмотрела на часы.

Экскурсия длилась полтора часа. Всё было на месте. Она просто не помнила, как сошла на берег.

Рядом на скамейке лежал её скетчбук — она помнила, что взяла его с собой, хотела рисовать скалы. Алиса протянула руку, взяла, открыла.

И замерла.

На первом листе, там, где ещё утром был чистый ватман, — рисунок. Карадаг. Золотые ворота. А из воды, у подножия скалы, торчало нечто. Длинное, тёмное, уходящее в глубину. И там, где должны были быть глаза, — пустота. Две пустоты, которые смотрели.

Алиса провела пальцем по карандашным линиям. Грифель крошился — свежий рисунок. Её стиль. Её рука. Но она не помнила, чтобы рисовала.

Перевернула страницу — дальше были чистые листы. Только этот, первый.

Алиса закрыла скетчбук, сунула его под мышку и встала. И тут ощутила, что в кармашке шортов, там, где утром лежала пятирублёвка, снова что-то есть. Мокрое.

Она сунула руку в карман. Пятирублёвка. Та самая, которую она бросила в арке.

Алиса перевернула её. На металле проступали странные разводы — не царапины, нет, что-то другое. Будто кто-то очень маленький и очень терпеливый выводил на гладкой поверхности узор. Мелкие концентрические бороздки, уходящие к краю, как годовые кольца на срезе дерева.

Она сунула монету обратно в карман и пошла по набережной… В голове гудело, в ушах всё ещё стоял тот звук — высокий, невыносимый, чужой.

Алиса почти дошла до поворота к дому, где снимала комнату, когда навстречу вышел невысокий пожилой мужчина в панаме.

— Барышня! — окликнул он. — А я вас ищу! Вы где были? Я к вам заходил, а хозяйка сказала, вы на катере. Ну как? Удачно сходили?

— Не знаю, — ответила Алиса. Голос был чужим. — Я… я ничего не помню.

Мужчина подошёл ближе, заглянул в лицо.

— Что-то неважно выглядите. Солнце? Перегрелись?

— Не знаю, — повторила Алиса. — Я… мне показалось, что я была где-то ещё. Не на катере.

— Где?

— Не помню. — Она потрясла головой и вдруг вспомнила: — Вы… вы Аркадий Моисеевич? Хозяйка говорила, вы краевед.

— Он самый, — мужчина приподнял панаму. — Аркадий Моисеевич Цигель. К вашим услугам. А вы, стало быть, Алиса? Та самая художница из Москвы?

Алиса кивнула, открыла скетчбук, показала рисунок.