Соловушка - страница 7

Usignolo, так сказал Пьетро?

Соловей. Соловушка.

Поёт по ночам до рассвета.

Если бы Пьетро говорил по-русски, я бы даже подумал, что он каламбурит, но, во-первых, он не умел, а во вторых, я представился ему неделю назад просто Кириллом. Кроме этого и ещё, пожалуй, моих алкогольных предпочтений, он обо мне ничего не знал.

И тут вступили остальные. Хриплое меццо Дины и её гитара, сплетя весь звук в завершённое и совершенное полотно. Пальцы Лизы стукнулись о корпус гитары, схватив воздух.

Ага, родная, подумал я. Ты в этом месте по привычке ищешь тремоло, но на акустике её нет. И я внезапно всё о них понял. Они были связаны крепче, чем я думал. И песня была выбрана не случайно.

Граппа в моей крови точила своим ядом рамки моего разума, просачиваясь за тройной контур колючей проволоки, которой я сам обнёс этот кусок моей жизни, чтобы вся боль осталась по ту сторону.

Я закрыл глаза и очень чётко увидел Лизу, отбрасывающую назад копну русых волос, и возвращающую пальцы на струны электрогитары. Я увидел, как она во время соло ставит ногу на монитор и отталкивается от него с последним аккордом. Я увидел Динару, по-мужски держащую бас на узких бёдрах, повернувшую в сторону скуластое лицо и внимательно следящую, поймала ли подруга её ритм. Я увидел Нину, обхватившую обеими руками микрофон и оставившую между ним и своими губами буквально несколько миллиметров. Я увидел, как она, стоя в столбе света, выбрасывает кулак вверх.

Я услышал ударную партию — я помнил её наизусть.

Она была совсем несложная. Подушечки моих пальцев ощутили под собой гладкое дерево.

О господи, почему именно сейчас?

Мелодия пошла в эндшпиль. Пальцы Лизы терзали струны так, что мне казалось, она вот-вот их порвёт. Меццо Дины временами переходило в глухой рык хищницы, готовой на всё, чтобы защитить это их братство. Сестринство. А голос Нины несколько раз уходил в такой космос, что я почти почувствовал, как стекло моей рюмки готово рассыпаться прямо в моих пальцах, смешав мою кровь с граппой напрямую — не от высокой ноты, а оттого что я сам его раздавил. И всем им в самом деле было наплевать, что о них подумают. Они пели о себе самих.

И немного обо мне.

Последнюю ноту Нина сорвала и закашлялась. Я даже порадовался, что она её не дотянула — ещё чуть-чуть и я нарушил бы главное правило моей семьи. Мальчики не плачут. По крайней мере, не плачут прилюдно.

Дина молча вернула подруге бутылку с водой.

— Упс, вокалистам пора перекурить, — засмеялась Нина, но Динара уже задавала новый ритм.

Раз-два-три-и-четыре. Раз-два-три-и-четыре.

Танго.

Лиза подхватила мелодию. Вторая граппа ударила меня очень неожиданно, зрение исказилось, и я теперь словно смотрел диафильм, выхватывая из всего действа только отдельные кадры. Диафильм, правда, был для взрослых.

Нина, отвечающая на белозубую улыбку синеглазого юнца, не сводящего с неё восторженного взгляда. Протянутая рука. Ножки в сандалиях делают шаг, потом ещё. Мелькают в разрезах чёрного платья.

Раз-два-три-и-четыре.

Пара, сплётшаяся в объятиях на маленьком клочке пола. Рука на обнажённой лопатке. И снова этот взгляд. Мои пальцы стиснули рюмку.

Этот юнец не имел права так на неё смотреть.

Перед моими глазами снова возникла Вика, бросающая мне в лицо претензии. Если бы она была здесь, я бы извинялся перед ней, стоя на коленях. Потому, что если я там, в кафе, смотрел на Нину так же, за это стоило убить. Я был почти готов это сделать.