– Ну… – голос её сорвался. – Вчера… заявился Дэхён. Она, наверное… у него.
Она произнесла это, чувствуя жгучую горечь предательства – не перед ним, а перед подругой. Но страх и беспомощность оказались сильнеё. В этот момент дверь снова дёрнулась. В зал, слегка запыхавшись, влетела Сэбин.
– Сонбэ, простите, опоздала, проспала! – выпалила она, делая быстрый, неглубокий поклон.
Джунги медленно перевёл на неё взгляд. И застыл.
На ней была та же одежда, что и вчера – помятая блуза, джинсы. Волосы, обычно собранные в тугой, идеальный хвост, сейчас были растрёпаны, несколько прядей выбивались и липли ко лбу. От неё пахло ночной дорогой и чужим мылом.
В голову, минуя всякую логику, полезли грязные, ревнивые картины. И та тёмная буря под рёбрами всколыхнулась с новой силой.
– Интересно… почему проспала? – спросил он, не меняя позы. Его голос прозвучал обманчиво спокойно, но в нём уже клокотала та гроза, что собиралась всю эту долгую, тихую ночь и утро.
– Причина, по которой она опоздала, – тоже опоздал.
Слова прозвучали с ехидной, сладковатой интонацией. В дверном проёме, прислонившись к косяку, стоял Чан. На его лице играла та самая, самодовольная ухмылка, которую Джунги ненавидел всем естеством.
Глаза Джунсу расширились. Она посмотрела на Чана, потом на Сэбин, в её взгляде застыл немой вопрос и ужас.
– Это правда? – выдохнула она.
– Нет! – ответ Сэбин прозвучал как хлопок. Чётко, громко, отрезающеё.
Не раздумывая, она резко шагнула к Чану, встала между ним и залом, и грубо, с силой, вытолкнула его за дверь.
– Свали отсюда! – её голос, обычно такой мягкий, прозвучал хрипло и зло.Дверь захлопнулась. Но в зале уже бушевала другая дверь – та, что сдерживала ярость Джунги. Она распахнулась.
– ХВАТИТ РАЗГОВОРОВ!
Его голос, низкий и рвущийся, ударил по стенам, отозвавшись гулким эхом. Он распространился по помещению, как ударная волна, и вошёл в уши девушкам физической, звонящей болью.
Джунсу вздрогнула, как от пощёчины, и, не сказав больше ни слова, буквально выскользнула из зала, чувствуя спиной нарастающую бурю.
Сэбин не шелохнулась. Она стояла, опустив голову, чувствуя, как каждый нерв в её теле натянут до предела. Потом, механически, потянулась к молнии на кофте, чтобы снять её.
Но как только она стянула рукав, обнажив запястье, её собственный взгляд упал на кожу. И она застыла. На нежной, почти прозрачной коже отчётливо виднелись следы – тёмные, синевато-багровые отпечатки пальцев. Следы чужой, грубой хватки. Следы, рассказавшие историю, которую она так отчаянно пыталась скрыть. Она дёрнула рукав обратно так быстро, будто её обожгли. Сердце бешено заколотилось где-то в горле. Затем, не глядя на него, она направилась к центру зала и с неёстественной резкостью начала разминку.
Руки дрожали. Ноги не слушались. Каждое движение было деревянным, вымученным. А его взгляд – тот самый, тяжёлый, пристальный, будто штык, – буквально впивался ей в спину. Она чувствовала его на коже, как волну мурашек, холодных и колючих. Она споткнулась на простейшем шаге. Остановилась. Глубоко, с трудом вдохнула. И, набравшись смелости, повернулась к нему.
– Что-то… не так? – её шёпот был так тих, что в гробовой тишине зала прозвучал как крик.
Их взгляды встретились. Сцепились. Никто не отводил глаз.
– Ничего такого, – наконец произнёс он, и его голос был холодным, как лёд в стакане. Он опустил взгляд на свои собственные пальцы, которыми бесцельно щёлкал зажигалкой. Щелчок. Пауза. Щелчок.
