Сосновка - страница 2

– Хотела…

Не договорила. Глаза закрывались. Ресницы – длинные, Серёжины.

Ночник – слабый, жёлтый, с облезлым зайцем на колпаке. Марина купила два года назад в районе, заяц уже облезал, но Даша не хотела другого. Этот – её. Этот зайчик охранял от темноты.

Серёжа наклонился и поцеловал в макушку – в мокрые волосы.

– Спокойной ночи, Дашка-букашка.

– …папочка, – выдохнула Даша, уже почти оттуда.

Каждый вечер – с рождения.

Через минуту дыхание стало ровным. Серёга осторожно поднялся – матрас скрипнул, Даша не шевельнулась – и вышел, обняв Марину на секунду в дверях.

Марина выключила верхний свет, оставила ночник. Постояла в дверях – секунду, может, две. Даша дышала ровно, тихо. Одеяло уже сползло – всегда сползает. Марина поправила – тёплая. Пальцы пахнут яблочным шампунем. Вышла, оставив дверь, как всегда. Приоткрытой.

На кухне тихо и чисто – сова на подоконнике, часы тикают, холодильник гудит. Их дом. Семь лет в этих стенах – или стены в них, уже не разберёшь.

Серёга вышел курить на крыльцо. Марина прошлась по кухне – тряпкой по столу, сову поправила (завалилась, кривая), замок на люке дёрнула. Руки сами, голова уже пустая. Подошла к окну.

Серёжин силуэт на крыльце, огонёк сигареты, дым – вверх, прямо, безветренно. За ним – двор, забор, пустой участок с фундаментом, а дальше – ничего. Темнота и звёзды. Яркие, осенние, какие бывают только здесь, где фонарей на улице один, и тот мигает.

Тишина. Не городская, придавленная, а настоящая. Такая, в которой слышно, как сосед через три дома кашляет на крыльце. И как далеко, за лесом, идёт товарняк – низкий, едва уловимый гул, который скорее чувствуешь, чем слышишь.

Марина стояла у окна и смотрела на мужа, который курил и смотрел на звёзды. Тридцать пять лет, опилки в волосах, и завтра снова к Зинаиде Павловне. Не уехал, не спился, не бросил. Стоит. Курит. Её.

Вернулся, закрыл дверь – щеколда щёлкнула. Пахло табаком и холодным воздухом.

– Завтра крыльцо Зинаиде Павловне?

– Ага. Доделать надо.

– Серёж.

– М?

– За электричество надо заплатить.

Пауза. Он стоял у раковины, наливал воду в стакан.

– Серёж.

– Заплачу.

Тема закрыта. Не ссора. Даже не разговор – перекличка. Он заплатит к среде. Или к четвергу. Марина знала. Марина подождёт. Потом заплатит сама. Как обычно.

– Завтра кино? – спросил он из коридора.

– Можно. Если Дашка даст.

– Дашка будет спать. Или рисовать.

– Или рисовать, пока мы смотрим.

– Тоже вариант.

Их суббота. Маленькая, негромкая. Ноутбук на кровати, какой-нибудь фильм, который оба не досмотрят – он уснёт на середине, она будет смотреть одна, тыкая его локтем на громких моментах.

В ванной зеркало запотело – Марина протёрла ладонью и встретилась с собой. Круги под глазами, хвост съехал набок. Тридцать три – или сорок три, зависит от освещения. Ладно. Бывало хуже.

Кровать просела с его стороны – каждую ночь скатывалась к нему. Натянула второе одеяло: первое Серёга украдёт, а котёл запустит «когда реально похолодает». Ноги уже ледяные.

Легла. Потолок – белый, с трещиной от угла до лампы. Надо бы замазать. Или не надо – уже своя.

Потёрла костяшку – большим пальцем по указательному. Не думая – привычка. Не от нервов – просто так, когда день кончился и тело ещё не остановилось, а голова уже пустая.

Серёжа лёг рядом, протянул руку и накрыл её пальцы – ладонь тёплая, шершавая. Ни слова. Марина замерла, и пальцы перестали тереть.

Тишина.