Старший - страница 4

Но Вадим неожиданно рассмеялся. Это был неприятный, скрипучий смех.

— Спасти часть груза, — повторил он, качая головой. — Ты либо самый смелый человек, которого я знаю, либо самый глупый. Знаешь, Артём, за такое обычно отрезают голову. Но у меня сегодня хорошее настроение. И твоя репутация... она играет мне на руку. Ты умудрился уйти от копов, ты выжил в ледяной воде. Ты либо сумасшедший, либо очень везучий. А мне нужны везучие люди.

Он достал из кармана плотный конверт и бросил его Артёму под ноги. Конверт приземлился прямо в лужу мазута.

— Здесь триста тысяч. Как договаривались. Забирай и уходи. И запомни: если ты кому-нибудь расскажешь о том, что здесь было, или если менты выйдут на меня через тебя, я найду тебя. И тогда ты будешь молиться, чтобы утонуть в той реке.

Артём наклонился, поднял конверт. Он был тяжелым. В нем была не просто бумага, в нем была судьба. Он сунул его во внутренний карман куртки, кивнул Вадиму и, не сказав больше ни слова, повернулся и пошел прочь. Он шел быстро, не оглядываясь, чувствуя на спине тяжелые, прожигающие взгляды. Он знал, что Вадим не простил ему потерю двух тонн товара. Он просто отложил расправу на потом. Но сейчас это не имело значения. У него были деньги. У него был шанс.

Он шел по ночному городу. Снег прекратился, и небо начало очищаться, открывая взору холодные, яркие звезды. Улицы были пусты. Редкие фонари отбрасывали желтые круги света на заснеженный асфальт. Артём шел пешком, не вызывая такси, чтобы не оставлять следов. Он шел и думал о Матвее. О том, как завтра, точнее уже сегодня, он проснется, и Артём вручит ему этот проклятый айфон. Он представлял себе лицо брата, его улыбку, его восторг. И это видение согревало его изнутри сильнее, чем любой чай или печка.

Но чем ближе он подходил к дому, тем тяжелее становилось на душе. Триста тысяч рублей. Кровавые деньги. Деньги, заработанные на грехе, на обмане, на преступлении. Он, учитель основ православной культуры, алтарник, человек, который учил детей добру и любви, сейчас шел по улице с конвертом, набитым грязными купюрами. Он чувствовал себя Иудой. Тридцать сребреников. Только вот он предал не Христа. Он предал самого себя. Свои принципы. Свою веру.

«Господи, прости меня, — шептал он, глядя на звезды. — Я знаю, что грешу. Я знаю, что не прав. Но я не мог по-другому. Он ведь еще ребенок. Он хочет быть как все. Я не мог видеть его грустные глаза. Прости меня, если можешь».

Артём подошел к дому. Это был старый, деревянный дом на окраине города, доставшийся им от родителей. Окна были темными. Он тихо открыл калитку, стараясь не скрипнуть ржавыми петлями, и поднялся на крыльцо. Внутри пахло домом. Теплом, сушеными травами, которые они вешали под потолок летом, и чем-то еще — неуловимым запахом детства.

Он разулся, стараясь не шуметь, и прошел в комнату брата. Дверь была приоткрыта. В комнате горел маленький ночник в виде луны, освещая все мягким, приглушенным светом. Матвей спал. Он лежал на кровати, раскинув руки, и его дыхание было ровным и спокойным. Он тихо сопел, и этот звук показался Артёму самой прекрасной музыкой на свете.

Артём подошел ближе. На стуле рядом с кроватью лежала та самая огромная меховая шапка. Очки Матвей, как всегда, забыл снять и они криво сидели на его носу. Артём осторожно, стараясь не разбудить брата, поправил очки, снял их и положил на тумбочку. Он смотрел на это безмятежное, по-детски наивное лицо и чувствовал, как к горлу подкатывает комок. Он сделал это. Он достал деньги. Он купит ему подарок.