Стрелок - Тень - страница 5

Яблоневый цвет сгорел в ядерном огне вместе с городом. Вместе с танком, нарисованным неумелой детской рукой. Вместе с женщиной, которая пыталась закрыть сына своим телом.

Инструмент не имеет права помнить. Память заставляет сомневаться. Сомнение ведет к ошибке. Ошибка означает конец контракта. А контракт — единственное, что удерживает его от того, чтобы приставить ствол собственного АПСБ к нёбу и нажать спуск.

Он оттолкнулся от стены. Суставы тихо хрустнули. Он поправил лямки рюкзака, подтянул ремешок шлема-маски, висевшего на поясе. Надевать его пока не имело смысла, атмосфера базы была безопасной.

Северный Урал. Проект «Ковчег». Возможно, там действительно есть чистые семена. Возможно, там можно начать заново. Игорю было плевать на возрождение человечества. Ему не было дела до миллионов умирающих от лучевой болезни детей в трущобах Нижнего Тагила или Перми.

Но если технологии «Ковчега» позволят создать фильтры, которые не нужно менять каждый месяц… Если они дадут способ синтезировать топливо, которое не замерзает при минус пятидесяти… Это сделает «Бастион» сильнее. А сильный «Бастион» лучше контролирует торговые пути. А контролируемые пути означают меньше шакалов на дорогах. А меньше шакалов — выше вероятность, что какой-нибудь одиночка вроде него сможет прожить чуть дольше.

Логика была железной. Эгоистичной. Единственно возможной в мире, состоящем из пепла.

Игорь пошел к техническому выходу — старой вентиляционной шахте, заваренной снаружи фальшивой решеткой. Там, за пределами стальной скорлупы «Бастиона», его ждал серый, мертвый мир. Его ждали двести километров отравленной земли, радиоактивные леса и горы, хранящие свои тайны.

Он становился призраком. Шелест ткани, мягкое касание подошвы о бетон, ровное, замедленное дыхание. Ни одна песчинка не скрипнула под его ботинками.

Контракт вступил в силу.

Тьма за гермозатвором была абсолютной. Здесь, в вентиляционной шахте старого метрополитена, не существовало даже того тусклого серого сумрака, что царил на поверхности. Свет переносного фонаря Игоря выхватывал из черноты лишь метр ржавой арматуры и сочащиеся влагой бетонные стены. Капли падали вниз с монотонностью метронома — единственный звук, нарушавший мертвую тишину базы «Бастиона», когда он оставался один.

Он двигался по скоб-трапу вверх. Двадцать метров вертикального подъема требовали работы мышц спины и пресса, руки оставались свободными. В правой ладони привычно лежала рукоять ножа, левая проверяла крепления рюкзака. Каждый шаг был рассчитан до миллиметра. Скрежет металла о металл мог выдать его позицию патрулю Братства Кольца, чьи заставы начинались уже через три километра к северу от периметра фракции.

Подъем закончился квадратным люком технического этажа. Игорь замер, прижавшись ухом к холодному металлу. Снаружи шел дождь. Не черный химический ливень, а обычный осенний моросящий дождь, но даже его капли, падая на радиоактивную пыль, превращались в ядовитый бульон.

Люк поддался беззвучно. Петли были смазаны накануне смесью графита и свиного жира. Игорь выполз на крышу трансформаторной будки, огороженной проржавелым забором-рабицей. Отсюда открывался вид на промзону «Вторчермета» — кладбище старой цивилизации.

Небо было цвета мокрого пепла. Руины цехов тянулись к нему обгоревшими ребрами ферм. Между ними вилась поземка из черной пыли. Город Екатеринбург умер тридцать лет назад, но его труп все еще разлагался, источая миазмы радиации и отчаяния. Где-то далеко, на западе, мерцало зеленоватое зарево — там бушевал постоянный грозовой фронт над озером Карачай, самым грязным местом планеты.