Читать онлайн Андрей Шапеев - Суета

В баре «Деревянный», что на Английской улице, на небольшом телевизоре крутили как-то одно кино. Название у него — в точности на мою тему — «Суета». Я удивился совпадению, поскольку я давно размышлял о природе суеты в своих заметках и в обзорах. Однако, по правде сказать, фильм сразу показался мне странным: состоял из отдельных, не связанных между собой сцен. Во всяком случае, я связи между сценами так и не увидел. А если не увидели ни я, ни парень, сидящий рядом, значит, задумка не удалась. Так мне подумалось тогда. Поверьте, если бы вы видели этот фильм, вы сказали бы то же. А лучше — сами посмотрите и убедитесь. Надо, впрочем, отдать должное режиссёру и оператору за то, что они несколько сцен всё-таки впечатали мне в голову, а это удаётся у киноделов довольно редко.

Первая такая сцена показывала чернобыльник мокрой зимой, пружинисто качающийся на ветру. Вторая — чей-то глаз крупным планом: моргающий, улыбающийся, закатывающийся. Я не знаю, почему именно эти кадры привлекли моё внимание. Вероятно, потому, что чернобыльник, жёстко торчащий из снега, — это всегда очень живописно. К тому же природа способствует какому-то не всегда понятному, но яркому чувству в человеке. А сцена с глазом примечательна тем, что наглядно демонстрирует, как можно одним-единственным глазом передать такое огромное количество эмоций.

Парень, располагавшийся на соседнем барном стуле и уже выпивший много пива и съевший полкилограмма солёного арахиса, пьяно повернулся ко мне вполоборота, когда фильм закончился, а бармен поставил «День сурка» с Биллом Мюрреем. Преодолев пивное отупение и подавив икоту, парень истошно произнёс, глядя куда-то мне в область шеи:

— Ну-с, как вам это, с позволения сказать, кино?

Я тоже выпил пару бокалов, но скорее захмелел, расслабился, чем опьянел.

— Одно лишь подражание, — бросил бармен, гремя стеклом за стойкой. Он взглянул на парня, увидел, что его реплика предназначалась мне, спохватился и уступчиво покивал нам.

— Подражание кому? — вступился я. Мой собственный тон послышался довольно придирчивым.

Но парень явно обрадовался интересу собеседников, мотнул тяжёлой головой и начал воодушевлённо и сбивчиво:

— Подражание Тарковскому, кому же ещё? И притом довольно неловкое подражание, хотя, как и любое подражание мэтрам кинематографа и… — Парень отвернулся и вздохнул, как вздыхает всякий пьяный, внезапно теряющий мысль посередине предложения.

Он напряг брови, слегка мотнул головой, горько усмехнулся, заглянул в пустой стакан из-под арахиса, затем допил остатки пива, выпустил тихую отрыжку, огляделся. И чрезвычайно удивился, что его, вопреки его ожиданиям, ещё продолжают слушать. От такой ответственности он пять секунд бросал рассредоточенные взгляды по окружающему пространству и, остановившись на телевизоре, точно протрезвев, бодро произнёс:

— Суета! — и поджал губу. Он явно забыл, о чём начал говорить, но помнил, что говорили о фильме. — Да, кстати, этот фильм я снял. — И посмотрел на меня.

Я тут же порадовался, что не отпускал вслух никаких замечаний насчёт фильма.

— О, простите, я уже и забыл, что именно вы принесли эту кассету, — оправдывался бармен, — на любительскую запись не похоже… если я и сказал «подражание», то только в смысле некой узнаваемости, почерка, что ли. По правде сказать, я думал, что данная работа — это дело рук какого-то именитого режиссёра, у которого за плечами много хороших фильмов, а этот — просто проходной. Вы не подумайте, мне понравился фильм. И должен сказать, что название ему подходит. Тема раскрыта, хотя и вполовину, как бы, — бармен замешкался, забрал стакан у парня и стал его мыть. — Я хотел сказать, что всё неплохо.

Очевидно, бармен разрывался между желанием умилостивить молодого режиссёра, стремлением избежать возможного пьяного скандала, который, несмотря на спокойствие клиента, по опыту бармена предполагался им, и в то же время упорным нежеланием неоправданно льстить.

— Всё в порядке, — опустив голову, произнёс парень, — этот жанр обречён на вымирание. Вот есть классика — она вечна и непоколебима. А всё, что после неё и похоже на неё, — подражание, а значит, при определённом, так сказать, свете — почти пародия. Так что вы совершенно правы, я не обижаюсь, и обидеться в этом случае не могу. Этот фильм я снимал не критично. И открыто подражал. Притом подражал самым порнографическим образом — то есть только форме изложения материала, а сам материал за этой формой потерял. Не видно сюжета. Не видно драмы.

Бармен каким-то особым вопросительным жестом показал парню чистый стакан.

— Нет, мне хватит. — Парень снова тихо выпустил отрыжку, поджал нижнюю губу и, кажется, опять потерял нить разговора, но на этот раз расстраиваться не стал, а лишь посмотрел на меня, на мой галстук — так, невзначай, словно бы просто бродя взглядом.

— Мне понравились сцены с чернобыльником и глазом. По правде сказать, я смотрел не слишком внимательно и преемственности сцен не заметил, простите. Но этот чернобыльник и глаз меня прямо-таки поразили своей почти буддийской или дзеновской медитативной магией, если можно так выразиться. Весь фильм — сущая суета, как, наверное, вы и хотели сказать, а эти две сцены значительно длиннее, показывают некий контраст и проводят словно границу между миром нашим и миром вечным, пребывающим во всегдашнем неспешном течении реки времени. И даже этот глаз — суетящийся, многоэмоциональный, но не он, а взгляд камеры на его лихорадочность — вот что спокойно и непреклонно. В этой сцене и есть самый накал — столкновение суеты и её наипрямейшей противоположности.

Парень в очередной раз протрезвел. Конечно, такая трезвость — ложная, преходящая у изрядно пьяного от одной интересной доминирующей темы до другой, от полного беспамятства до пугающей, почти бредовой ясности. Он поглядел на меня странным взглядом, соскочил со стула, чуть качнувшись, схватил мою руку и стал жать её двумя сухими ладонями, почти исступлённо глядя мне то в один глаз, то в другой. В нём бурлила какая-то фанатичная благодарность.

— Да что вы, — растянул я и не сдержал лёгкого смешка недоумения. Впрочем, по правде сказать, меня заинтересовала эта его реакция, но не из тщеславия или горделивости, а своей искренностью.

— Я крайне рад, что вам понравился фильм.

Я снова хохотнул, но уже от изумления, а также чтобы в глазах парня снять нашедшую на него убеждённость в чрезвычайной серьёзности моего замечания, дескать, полно вам, я всего лишь высказал мнение.