Читать онлайн Петр Сойфер - Тело, деньги, власть

«Проституция столь же древня, как и сам брак, и, пожалуй, не менее необходима».

– Артур Шопенгауэр

«Если ты хочешь понять общество – посмотри, как оно обращается с теми, кого считает своими аутсайдерами».

– Зигмунт Бауман

Есть явления, которые общество не может ни принять, ни упразднить. Проституция – одно из них. На протяжении тысячелетий её запрещали и регулировали, проклинали с церковных амвонов и облагали налогами, объявляли симптомом упадка нравов и необходимым предохранительным клапаном цивилизации. Её участниц изгоняли из приличного общества – и тайно посещали. Вокруг неё строились целые правовые системы, теологические трактаты, медицинские регламенты, феминистские манифесты. И всё это время она продолжала существовать: в разных формах, с разными названиями, в разных кварталах – но неизменно.

Что-то явно не так с нашими объяснениями. Если проституция – это грех, то почему грех настолько универсален и устойчив? Если это болезнь общества – почему она присутствует как в самых «больных», так и в самых «здоровых» его формах? Если это продукт патриархата – почему она существовала задолго до того, как само слово «патриархат» появилось в словарях? Если это преступление – почему криминализация не работает? И если это просто работа – почему ни одно другое занятие не вызывает такой степени морального возбуждения?

Привычные объяснения не справляются с фактами. Не потому, что они полностью неверны – каждое из них схватывает какую-то часть правды. Но каждое из них также является редукцией: сведением сложного, исторически изменчивого, многомерного явления к одной оси координат. Моральной. Правовой. Экономической. Психологической. Феминистской.

Эта книга предлагает другую оптику. Не вместо существующих подходов, а поверх них – как слои на карте, каждый из которых отображает свою систему отношений. Мы будем смотреть на проституцию как на социальный механизм: устойчивую конфигурацию обмена, в которой сексуальный доступ выступает в роли ресурса, перераспределяемого через системы власти, неравенства и символических значений. Этот механизм имеет биологические корни, антропологическую универсальность, историческую вариативность и – что особенно важно сегодня – цифровое будущее, которое меняет его форму быстрее, чем успевает поменяться мораль.

Слово «механизм» может показаться холодным, дегуманизирующим. Это не случайность: я выбираю его намеренно. Не для того, чтобы обесчеловечить тех, кто оказывается в системе обмена сексуального доступа на ресурсы, – напротив, для того, чтобы освободить разговор от того груза морального суждения, который мешает видеть реальность.

Слово «грех» предполагает нарушение некоего трансцендентного порядка и требует покаяния. Слово «работа» предполагает равноправный рыночный контракт и требует защиты трудовых прав. Оба слова несут с собой нормативную программу – то, каким должен быть мир. Слово «механизм» предлагает нам сначала посмотреть на то, каков мир есть: как он устроен, почему он так функционирует, что в нём устойчиво, а что меняется.

Механизм – это не ценностная категория. Сердечно-сосудистая система – механизм. Рынок труда – механизм. Система родства – механизм. Мы можем изучить их работу, не декларируя заранее, хороши они или плохи. Точно так же сексуально-экономический обмен – а я буду пользоваться этим термином наряду с «проституцией» – является механизмом, встроенным в более широкие структуры неравенства, власти и воспроизводства жизни. Его можно описать, объяснить, проследить в истории и задаться вопросом: как минимизировать вред, который он причиняет, не питая иллюзий о возможности его упразднить?

Вопрос о вреде при этом остаётся центральным. Признание проституции «механизмом» – это не её оправдание и не безразличие к судьбам конкретных людей. Это способ задать более честный вопрос: при каких условиях этот механизм становится особенно разрушительным? Что создаёт насилие, принуждение, травму – сам обмен или те социальные рамки, в которые он помещён: бедность, криминализация, стигма, отсутствие правовой защиты?

Именно здесь, как мне кажется, лежит настоящий разрыв в публичном разговоре о проституции. Мы спорим о том, должна ли она существовать, вместо того чтобы понять, почему она существует и как именно она работает. Пока мы не ответим на второй и третий вопросы, ответ на первый будет висеть в воздухе – красивым, но бессильным.

Прежде чем двигаться дальше, необходимо договориться о терминах – не для того, чтобы дать «правильное» определение (таковых нет), а чтобы было ясно, о чём именно мы говорим.

В самом узком смысле проституция – это регулярный обмен сексуальных услуг на деньги или эквивалентные ресурсы. Это ядро явления. Но вокруг него существует широкая «серая зона» практик, устроенных по той же логике, но не называемых проституцией: содержанство («отношения с поддержкой»), sugardating, «транзакционный секс» в контексте бедности, браки с выраженным экономическим расчётом, обмен сексуальной доступностью на карьерные преимущества. Все эти формы существуют на одном континууме с прямой проституцией – не потому, что они «одно и то же», а потому что в них действует та же базовая схема: сексуальный доступ как ресурс в системе неравного обмена.

Я буду пользоваться термином «проституция» там, где речь идёт об исторически устоявшемся явлении с конкретными правовыми и социальными рамками. Термином «сексуально-экономический обмен» – там, где важно подчеркнуть более широкий континуум практик. Термином «секс-работа» – там, где акцент делается на субъектности участников и на их собственной интерпретации своей деятельности. Выбор слова в каждом конкретном месте книги – это не случайность, а аналитическое решение.

Важно также сразу сказать о том, что находится

за рамками этой книги. Торговля людьми и сексуальное рабство – это отдельная тема, с иной логикой принуждения и иными механизмами власти. Там, где они пересекаются с проституцией, я буду обозначать эти точки пересечения, но не отождествлять принудительный труд с «проституцией» как таковой: это ошибка, которая исторически дорого обошлась как теоретикам, так и законодателям.

Проституция – идеальный объект для мультидисциплинарного исследования именно потому, что ни одна дисциплина не охватывает её целиком. Более того: каждая дисциплина, взятая в одиночку, с высокой вероятностью приходит к ошибочным выводам – просто потому, что видит только свою часть слона.

Эволюционная биология и этология помогают понять, почему обмен ресурсов на сексуальный доступ существует не только у людей, но и у десятков других видов – и почему это не случайность, а следствие фундаментальной асимметрии репродуктивных инвестиций самцов и самок. Без этого фундамента мы рискуем думать, что имеем дело с исключительно «социальным конструктом», тогда как у него есть и биологический субстрат.

Антропология и история показывают, насколько велика культурная вариативность форм, в которые отливается этот биологический паттерн. «Сакральная проституция» Древнего Востока, гетеры классической Греции, куртизанки итальянского Возрождения, гейши Эдо, тавайифы Могольской империи, уличные женщины викторианского Лондона – это не одно и то же явление, хотя в его основе лежит одна и та же схема. Форма, смысл, статус, правовые рамки – всё это историчны и изменчивы.

Социология и экономика объясняют, как бедность, классовое неравенство, миграция, урбанизация и рыночные структуры формируют условия, при которых сексуально-экономический обмен становится стратегией выживания – или, напротив, осознанным карьерным выбором. Без социологического взгляда мы рискуем индивидуализировать структурные проблемы: объяснять включение в секс-работу исключительно «плохими решениями» конкретных людей, игнорируя системы, которые предопределяли их выборы.

Нейробиология и психология дают доступ к субъективному измерению: как сексуальность, привязанность, травма, стресс и стигма переживаются на уровне нервной системы и психики. Это – территория, которую легче всего игнорировать в «больших» социальных нарративах, но без неё мы упускаем то, что делает опыт участников живым, а не статистическим.

Философия и этика задают нормативный горизонт: в каком обществе мы хотим жить? Какая степень принуждения встроена в любой выбор, сделанный в условиях неравенства? Что значит «свободное согласие» применительно к человеку, у которого нет других источников дохода? Эти вопросы не имеют простых ответов, но они обязаны присутствовать в книге, которая претендует на честность.

Каждый из этих взглядов – линза, а не полная картина. Задача книги – научить читателя переключаться между линзами, удерживая при этом образ целого. Именно в зазорах между дисциплинами, в точках, где их выводы расходятся или парадоксально совпадают, живёт самое интересное.