Читать онлайн Анастасия Кузнецова - У нас в доме все приличные

Стеллаж застрял между дверями лифта в двадцать минут седьмого, и к семи я окончательно поняла, что сама его не вытащу.

Грузчики уехали в половине шестого. Их было двое, оба звали меня «хозяйка», и, когда последняя коробка встала в коридоре, старший сказал: «Ну всё, хозяйка, живите», — и это прозвучало как напутствие от человека, который не очень верит в мои силы. Я с ним расплатилась, добавила сверху и проводила до машины. Потом поднялась, посмотрела на коробки и решила, что перетащу стеллаж сама. Он стоял не там. Он стоял в коридоре поперёк, загораживая проход в кухню, и в этом было что-то невыносимое: я приехала сюда начинать жизнь, а не протискиваться боком.

Стеллаж я забрала при разделе. Вообще-то мы не делили — мы вежливо раздавали друг другу вещи, как будто после утомительного праздника. Кирилл сказал: «Бери что хочешь, мне не принципиально», — и это было правдой, ему действительно было не принципиально, и именно поэтому я взяла стеллаж. Он дубовый, тяжёлый, его собирал Кириллов отец, и я одиннадцать лет вытирала с него пыль.

До лифта он доехал нормально. В лифте выяснилось, что по диагонали он тоже входит, но только весь, целиком, а я почему-то решила занести его углом вперёд. Двери поползли, упёрлись, отъехали, поползли снова. Лифт задумался и пискнул. Я толкнула. Стеллаж не шелохнулся — он сидел в проёме плотно, как пробка, и я вдруг увидела себя со стороны: тридцативосьмилетняя женщина в мокрой футболке, на шестом этаже чужого дома, борется с мебелью, которая ей даже не нужна.

Я села на ступеньку и заплакала. Не красиво, а зло, с подвыванием, и ненавидела себя за это секунд сорок.

Дверь квартиры напротив открылась.

На пороге стояла пожилая женщина в синем халате поверх платья и в очках, сдвинутых на лоб. Невысокая, прямая, с короткой седой стрижкой. Она посмотрела на лифт, на стеллаж, потом на меня — ровно в таком порядке, и я успела подумать: сейчас спросит, почему я реву.

— Полки вынимаются, — сказала она.

Я вытерла лицо ладонью.

— Что?

— Полки. Вынимаются. — Она подошла, постучала костяшкой по боковине. — Там штифты. Четыре штифта на полку. Вынимаете полки, он становится вдвое легче и на десять сантиметров уже. Вы же их не прибивали?

— Не прибивала.

— Ну вот и славно.

Она вернулась к себе и вышла с кухонным полотенцем, которое протянула мне не глядя, как протягивают вещь, о которой не собираются разговаривать. Полотенце пахло стиральным порошком и ещё чем-то домашним, кухонным. Я вытерла лицо.

— Спасибо. Я сейчас.

— Да не спешите. Лифт уже всё равно стоит, хуже не будет. — Она подняла голову к потолку кабины, где мигала лампочка. — В третьем подъезде он месяц стоял, и ничего. Все похудели.

Полки действительно вынимались. Я выдёргивала их по одной, передавала ей, она ставила их к стене аккуратной стопкой, ребром, и каждую поворачивала лицевой стороной внутрь, чтобы не поцарапать. На четвёртой она спросила:

— Хороший дуб. Шестидесятые?

— Нет. Свёкор делал. Бывший свёкор.

Я услышала, как сказала «бывший свёкор», и мне стало неловко: будто я с порога вывалила на незнакомого человека свою анкету. Она никак не отреагировала. Взяла пятую полку.

— Теперь толкайте от себя. Не дёргайте, а ведите.

Я повела. Стеллаж сдвинулся сразу, почти легко, и с шорохом выехал на площадку. Двери лифта облегчённо сошлись, кабина вздохнула и уехала вниз — кому-то, видимо, сильно надоело ждать.

— Вот, — сказала она. — А вы плакали.

— Я не плакала.

— Конечно. — Она подобрала с пола штифт и положила мне в ладонь. — Вера Антоновна. Пятьдесят седьмая.

— Нина. Шестидесятая.

— Знаю. Про вас уже написали.

— Где написали?

Она посмотрела на меня поверх очков, которые так и не опустила на нос.

— В чате. Что в шестидесятую въезжает женщина одна, с собакой.

— У меня нет собаки.

— Вот и я говорю: у неё нет собаки. — Вера Антоновна взяла верхнюю полку и, не оборачиваясь, пошла к моей двери. — Открывайте, Нина. Понесли, пока вас не женили.

Мы перетаскали полки в четыре приёма. Стеллаж она велела вести боком и в дверь квартиры заводить «задом, задом, не геройствуйте», и в прихожей он встал к стене так ровно, будто всегда там стоял.

Пока я придерживала, она успела оглядеть квартиру. Не рылась, не трогала — просто посмотрела в кухню, на балкон, на ванную с открытой дверью, и этот осмотр был быстрый и профессиональный, как у человека, который по одной комнате понимает про жильё больше, чем агент за час.

— Стояки меняли в двадцать первом, — сказала она. — Если кран в ванной подтекает, это не стояк, это у вас прокладка. Скажете — я вам дам телефон Азамата, он сделает за пятьсот. Сантехник из управляющей за то же возьмёт три и приедет в четверг через две недели.

— Спасибо. Чаю хотите?

— У вас чашки не распакованы.

— У меня есть одна. Я из неё пила, пока грузчики носили.

— Одна, — повторила она. — Из одной чашки пить вдвоём неудобно.

И ушла.

Я осталась стоять в прихожей с полотенцем в руках и думала, обидела я её или нет. Перебрала разговор заново — так я делаю всегда, это уже не работа, это характер, — и не нашла, где именно могла. Потом решила, что она просто устала таскать чужую мебель, и это было, пожалуй, единственное здравое объяснение из всех, что я придумала за тот вечер.

Я собрала стеллаж обратно. Это оказалось единственным делом, которое у меня в тот день получилось целиком: четыре штифта на полку, полка входит с тихим стуком, и вот уже есть куда ставить книги. Книги я распаковала первыми. Не потому, что они были нужны — ничего мне в тот вечер не было нужно, кроме душа, — а потому, что только с ними я точно знала, что делать. Вертикально, по авторам, справочники внизу, словари на уровне глаз. Через сорок минут в пустой квартире с голыми окнами стояла одна совершенно обжитая стена.

В половине десятого позвонили в дверь.

Вера Антоновна держала тарелку, накрытую второй тарелкой.

— Котлеты, — сказала она. — С гречкой. В первый день никто не готовит, а в кафе вы не пойдёте, потому что устали.

— Вера Антоновна, ну зачем...

— Затем. — Она сунула мне тарелку так, что пришлось взять. — Посуду вернёте, когда отмоете. Не завтра, я не умру. И повесьте уже что-нибудь на окна, у вас весь дом как на ладони, а дом тут любопытный.

— Спасибо вам. Правда.

Она чуть поморщилась — то ли от «правда», то ли от того, как я это сказала, — и пошла к себе.

— Полки, — сказала она уже из своей двери, — всегда вынимаются. Люди об этом почему-то не думают.

Котлеты были горячие.

Ближе к одиннадцати я спустилась вниз с охапкой упаковочной бумаги. Лифт работал, кабина пахла строительной пылью и чьими-то духами, и на стене, под оргстеклом, висел распечатанный график вывоза мусора с криво подклеенным уголком.

В холле первого этажа горела одна лампа из двух. Слева стояла почтовая ниша: три секции по двенадцать ящиков, старые, крашенные серой краской поверх прежней зелёной, затянутые общей железной рамой с замком. Из большинства щелей торчали рекламные листовки. У одного ящика, ближе к краю, дверца была сорвана и примотана проволокой — аккуратно, в несколько витков, видно, что давно и навсегда.

Рядом, на доске объявлений, среди бумажек про курсы английского и выкуп авто, висел лист, написанный от руки печатными буквами. Крупно, синей пастой, с нажимом.

УВАЖАЕМЫЕ СОБСТВЕННИКИ! 18 ОКТЯБРЯ (СУББОТА) В 12:00 ВО ДВОРЕ СОСТОИТСЯ ОБЩЕЕ СОБРАНИЕ СОБСТВЕННИКОВ. ЯВКА КАЖДОГО ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЕ. ПОВЕСТКА БУДЕТ ДОВЕДЕНА ДОПОЛНИТЕЛЬНО. ПРЕДСЕДАТЕЛЬ СОВЕТА ДОМА ГРЕЧКО П.С.

Слова «ЯВКА КАЖДОГО» были подчёркнуты двумя чертами, одна чуть длиннее другой.

Я постояла перед этим листом дольше, чем он того заслуживал. У меня профессиональная болезнь: я не могу читать текст, не слыша человека за ним. Тут слышался немолодой мужчина, который пишет от руки, потому что так надёжнее, и подчёркивает дважды, потому что один раз, по его опыту, не действует.

Мусорные баки стояли за углом, под фонарём. Во дворе было тихо, пахло мокрым асфальтом и чуть-чуть — осенними листьями, которые кто-то уже успел сгрести в кучу у детской площадки. У шлагбаума стояла машина с включёнными габаритами, и водитель разговаривал по телефону, облокотившись на крышу. Он посмотрел на меня без всякого интереса — так смотрят на своих.

Я вернулась, заперла дверь на два оборота и легла на матрас в комнате с голыми окнами.

Дом укладывался спать вокруг меня. Наверху кто-то прошёл в тапках по всей длине квартиры и обратно. Внизу работал телевизор, слов было не разобрать, только интонация — кто-то кому-то что-то доказывал в ток-шоу. В стояке зашумела вода и стихла. Лифт поднялся, остановился этажом выше, уехал.

Я лежала и думала, что это чужие звуки и что они довольно быстро станут моими, и что завтра надо купить занавески, зарядное для дрели и вторую чашку.

Вторая чашка в этом списке была лишней. Я это понимала и всё равно её туда внесла.

Утром меня разбудил свет.

Не солнце — просто свет, ровный и белый, который в квартире без занавесок начинается часов с семи и заполняет всё до последнего угла. Я лежала на матрасе посреди комнаты, смотрела в потолок и считала, сколько дел нужно сделать до вечера. Насчитала одиннадцать, поняла, что не сделаю и четырёх, и вычеркнула семь прямо в голове — приём, которому меня когда-то научила работа: не редактируй абзац, пока не решил, нужен ли он вообще.

В половине восьмого позвонил Лев Борисович.

— Нина Андреевна, доброе утро, вы спите?

— Уже нет.

— Прекрасно. У меня вопрос по сто четырнадцатой странице. Вы поставили там точку с запятой.

— Поставила.

— Зачем?

Я села на матрасе и подтянула к себе плед. В трубке было слышно, как он шуршит бумагой: он работал только с распечатками, и каждая наша правка существовала у него в бумажном виде, с его пометками на полях.

— Лев Борисович, там два смысловых куска в одном предложении. Точка их разрывает, запятая склеивает. Точка с запятой — ровно то, что нужно.

— Это манерно.

— Это грамотно.

— Нина Андреевна. — Он выдержал паузу, которую, я уверена, отрабатывал на студентах лет тридцать. — Я сорок лет писал истории болезни. В истории болезни нет точки с запятой.

— В истории болезни нет и слова «ошеломляюще», а на сто двенадцатой странице оно у вас есть.

Он помолчал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Точку с запятой оставляем. «Ошеломляюще» я вычеркну сам, не надо мне напоминать дважды. Вы переехали?

— Вчера.

— И как?

Я посмотрела на коробки, на голые окна, на единственную обжитую стену с книгами.

— Нормально.

— Нормально, — повторил он с интонацией человека, который слышал это слово от пациентов примерно двести тысяч раз. — Ну-ну. Жду правку в среду.

После его звонков у меня обычно поднималось настроение, и в то утро тоже поднялось. Я сварила кофе в турке, которую нашла в коробке с надписью «кухня, важное», выпила его из единственной чашки, стоя у окна, и посмотрела наконец на двор при дневном свете.

Двор был хороший. Длинный, вытянутый, с рядом тополей вдоль забора, детской площадкой посередине и парковкой, размеченной белой краской по асфальту. Три подъезда с козырьками, у второго — пандус. За площадкой — турники и выгоревший жёлтый домик, из которого торчал чей-то ребёнок. Машины стояли плотно, но ровно, и только один чёрный внедорожник встал поперёк двух мест, перегородив часть проезда.

Я ещё не знала, что он там стоит уже третье утро и что это обстоятельство в ближайшие сутки займёт в жизни дома больше места, чем всё остальное.