УДО 409 - страница 6

Он встал, поправил пиджак и вышел в коридор. Прошел мимо кабинетов младших юристов, мимо комнаты для совещаний, мимо кулера с водой, у которого стояла Ирина Константиновна и разговаривала с кем-то по телефону. Она проводила его взглядом, но ничего не сказала.

Переговорная находилась в конце коридора, за двойными стеклянными дверями. Евгений вошел, и сразу же почувствовал разницу в воздухе — здесь было холоднее, пахло полировкой для мебели и бумагой. Валерий Михайлович сидел во главе длинного овального стола, положив руки на стопку документов. Ему было под шестьдесят, седые волосы зачесаны назад, лицо с глубокими морщинами, как у человека, который слишком долго носил очки и слишком много работал. Он улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз.

— Садись, Евгений, — сказал он, указав на стул рядом.

Евгений сел. Валерий Михайлович посмотрел на него поверх очков, и в этом взгляде было что-то отеческое, но одновременно предупреждающее. Он разжал пальцы, и документы на столе стали видны — это были копии запросов, которые Евгений делал по делу №409.

— Я слышал, ты интересовался делами Лаврентьева, — сказал Валерий Михайлович без предисловий.

— Я проверял одно дело, — ответил Евгений. — УДО Зуева. Там есть странности.

— Странности? — Валерий Михайлович снял очки, положил их на стол. — Какие странности?

Евгений помедлил. Он знал, что если скажет правду — о семи умерших, о номере 409, о сообщении, — Валерий Михайлович закроет тему раз и навсегда. Старший партнер не любил сложностей. Он любил стабильность, деньги и покой. И он знал, что бюро имело контракты с судом на два миллиона рублей в год. Лаврентьев был частью этой системы.

— Я нашел семь дел, — сказал Евгений осторожно. — Все подписаны Лаврентьевым. Все получили УДО. Все умерли в течение года после освобождения.

Валерий Михайлович посмотрел на него с выражением, которое трудно было прочитать. Затем он откинулся на спинку стула и сложил руки на груди.

— Евгений, — сказал он медленно, как будто объяснял что-то очевидное ребенку. — Ты работаешь здесь пятнадцать лет. Ты знаешь, как устроена система. Лаврентьев — уважаемый человек, судья с тридцатилетним стажем. То, что ты там нашел, — это статистика. Люди умирают. После тюрьмы они умирают даже чаще, чем на свободе. Это факт.

— Семь человек за три года, — сказал Евгений. — Все от одного судьи. Это не статистика, Валерий Михайлович.

— Это статистика, — повторил Валерий Михайлович, и его голос стал жестче. — И я прошу тебя, как старший партнер и как человек, который тебя помнит еще зеленым юристом, — оставь это. Не лезь. У нас есть контракты, есть обязательства, есть репутация. Если ты начнешь копать под Лаврентьева, мы потеряем все.

— А если он причастен к смерти людей? — спросил Евгений, глядя ему в глаза.

Валерий Михайлович на секунду задержал взгляд, затем отвел его. Он взял очки, надел, снял, снова положил на стол.

— Если он причастен, — сказал он тихо, — то это вопрос к прокуратуре. К полиции. Не к нашему бюро. Ты адвокат, Евгений. Ты не следователь. Ты не детектив. Твоя работа — оформлять бумаги и защищать права своих клиентов. У тебя нет клиента в этом деле. У тебя только подозрения.

Евгений сидел молча, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Он знал, что Валерий Михайлович прав в одном — у него нет прямых доказательств. Только список фамилий, только заметки в газетах, только сообщение, которое он не показывал никому. И отец. Он вспомнил отца, каким тот сидел за своим столом в прокуратуре, с папками, с фотографиями, с той же нахмуренностью на лбу. Отец говорил: «Если пахнет гнилью — проверь. Не верь бумажкам. Верь нюху».