Читать онлайн Александр Измайловский - Влезет только стол

Первое, что мать велела отнести обратно, была пустая коробка.

— Я её с вокзала тащила, — сказала Таня.

— Тем более. Пускай теперь кто-нибудь с ней на вокзал сходит.

В коробке, по мнению Тани, следовало везти стекло. Она выбирала её по длине, когда в привокзальном магазине женщина в зелёном фартуке разрешила покопаться за прилавком. Двойной картон, снизу нарисован велосипед. По всему выходило, что в Перми ради сохранности фамильного хрусталя разобрали хороший мальчишечий велик.

— У тебя ведь сервант, мам.

— У меня ещё унитаз. Ты подо всё принесла?

Мать стояла в дверях на газетке, в одном ботинке. Другой, видимо, не успела надеть. В квартире пахло октябрьскими яблоками, а из-под ботинка выглядывало лицо счастливого чиновника с лопатой. Таня поставила ребро коробки ему на лоб, отпустила картон и обняла мать через него. За минувшие месяцы мать постриглась. Короткий упругий затылок лёг в ладонь, и Таня её поцеловала туда, куда попала, за ухо.

— Ты куда-то собралась?

— С вами. Я тут, по-твоему, для кого нарядилась?

Кроме ботинка на матери были чёрные брюки и голубая рубашка с мелкими перламутровыми пуговицами. Таня такую помнила. Если надеть её задом наперёд, получался чудесный халат доктора, и сестра Нина соглашалась на любую операцию, кроме удаления миндалин. Нина давно носила очки для чтения, Вера покрасилась в медный цвет, а рубашке ничего не сделалось.

Таня прожила на Гайве семнадцать лет и всякий раз, приезжая, целилась коленом в одно место, где раньше торчала наружу дверца обувного шкафчика. Шкафчик увезли на дачу ещё при бабушке. С тех пор Таня, входя, делала крошечное танцевальное па. На этот раз она чуть не наступила Вере на руку. Старшая сидела за коробкой на корточках и водила по полу розовой тряпкой.

— Яблоко раздавили, — пояснила она. — Поздоровайся хоть.

— Я не вижу тебя за всем этим хозяйством.

Они обнялись, как вышло, одна на корточках, другая ещё в пальто. У Веры изо рта торчал пластмассовый колпачок от фломастера.

— Ты с ним целоваться будешь?

Вера вынула колпачок.

— От той, которая лучше всех знает, куда что надо засунуть, я жду помощи. Бери верхнюю одежду, проверь карманы. Всё лишнее по пакетам. Ботинки, мам, давай уж оба, или сними.

Мать достала второй ботинок. В нём уже поселилось маленькое зелёное яблоко.

— Ну и соседка у нас, — сказала она. — Говорю: «Рая, уезжаю». Говорит: «Самое время тебе антоновки ведро».

В комнате Нина сидела за длинным столом в гарнитуре, прижимая один наушник к уху. В руках у неё был старый будильник, по стеклу шла трещина, стрелки показывали без четверти восемь. Нина слушала так внимательно, словно докладывали о жизни на другой планете. Таня наклонилась к ней со спины, клюнула в щёку.

— По видео тогда вечером, — сказала Нина кому-то. — Нет, на ней самой нужно. Сейчас никак. До вечера.

Она сняла гарнитуру.

— Танька, глянь, он идёт.

— У него же батарейки нету.

— Вот именно. Я полторы минуты сидела и считала, пока дошло, что у меня в ухе поворотник. Человек из машины звонил.

Нина и дома умудрялась сидеть на самом краешке стула, точно с вокзала приехала всё-таки она и за ней подадут через минуту. Перед ней лежал плоский узел, завязанный платком. На уголке была пришита крошечная петля из белой резинки. Мать, подойдя, погладила петлю большим пальцем и убрала узел в нижний ящик стола.

— Одно моё место в доме, — сказала она. — Хоть его до завтра не пакуйте.

Таня пошла за одеждой. Мать пять раз обещала выбросить старое пальто с каракулевым воротником, а в нём лежали пять одинаковых бумажных носовых платков, нераскрытый сахар из поезда и троллейбусный билет с неприлично маленькой ценой. Всё нужное было теперь легче всего найти в старых карманах. Зато замочную скважину у сервантной дверцы кто-то запечатал пластырем. На нём стояла торопливая синяя буква «А».

Сервант был у них лучшим местом для игры в заграницу. Тане выдавалось зеркало за стеклом и хрустальный ананас с крышкой, Нине — нижний полированный буфет, куда можно было поставить два колена и высунуть одну руку, принимая багаж. Секции у серванта были вполне современные для своего времени, бабушка сама записывалась на него в магазин. Дочери потом безнаказанно запихивали туда всякий хлам. Бабушка не разрешала только наклеивать картинки снаружи.

— А чего дверь залеплена?

— Не дёргай, — отозвалась Вера из прихожей. — Ася себе отметила.

— Пластырем? Всё, где нажитое отлежалось, залеплено на чьё-нибудь имя?

— Ты пальцем продавишь, потом счищать. Возьми лучше бумаги, вон стопка.

Вера исчезла, а Таня обвела влажным пальцем круг на стекле. Ананаса не было, на его месте стоял крохотный асфальтоукладчик. Машинка была асина, оранжевая, с круглым катком.

Из-за стола на неё смотрела мать.

— Ты ей сервант отдала? — спросила Таня.

— Кому?

— Асе.

— Она у меня просила асфальтоукладчик. И тот оставила. Я ей за двадцать лет хорошо бы плату за стоянку выставила.

Мать пошла в кухню, вытащила оттуда яблочное ведро. За матерью с банкой под мышкой и половником появилась Нина.

— Нинка, где новая квартира? В самом городе или, как мама любит говорить, «куда увезёте»?

— Я такое когда говорила? — немедленно отозвалась мать. — В морге, что ли? Ключи у меня. Вы бы быстрее возились.

Поехать в новую собирались ещё в четверг. На фотографиях она всем нравилась. Мать выбрала себе дом с лифтом и лавочкой под крышей у входа. Прежние хозяева оставили в ванной шкафчик, а в кухне — карниз. Про один этот карниз Вера прислала пять фотографий. На пятой был крупно виден Верин палец, а под ним — Танин, синий, из готовых ответов.

Теперь предполагалось, что все трое знают в квартире каждый подоконник. Вере предстояло отдать перевозчикам схему, она договаривалась о машине на утро понедельника. В полдень за ключами от пустой квартиры на Гайве придут покупатели. Таня взяла под переезд два дня за свой счёт. Ей хотелось провести эти дни с какой-нибудь определённой пользой и сразу уехать. Визиты с открытой датой всякий раз кончались у неё обещаниями непонятно кому и виной перед всеми по очереди.

Она набила первый пакет шарфами, пока не поняла, что на пакете написано «Стирать».

— Вер, а где пакет под шарфы, которые хорошие?

— Хорошие тоже постираем.

— В чём же она выйдет сейчас?

Мать уже выходила. Нашла себе меховые наушники, которые три зимы назад подарила ей внучка. В сочетании с ботинками на толстой подошве у неё получился такой вид, что на неё хотелось оглянуться, а дочь Вера взялась за дверной косяк и сказала:

— У меня такая девушка в училище была. В точности. Ей все наши мальчишки давали куртку понести.

— Ну вот, — сказала мать, — а мне за все семьдесят лет ни разу. Хоть теперь похожу.

Вера смеясь приладила ей ремешок от сумки, который попал под воротник; на миг Таня увидела, как маленькой Вере завязывают чепчик. Со старшей это бывало: наклон головы, терпеливое ожидание, что сейчас взрослый человек застегнёт последнюю пуговицу и можно будет бежать. Только бежала теперь всегда Вера. У остальных куртки ещё висели на вешалке, а она уже была внизу и держала подъездную дверь ногой.

Машина стояла под мокрыми голыми рябинами. Пока выезжали со двора, мать послала воздушный поцелуй кому-то невидимому за полупрозрачной шторой второго этажа.

— Ты и когда в магазин за хлебом ходишь, с Раей так прощаешься? — спросила Таня.

— Она просила дать знать, что я с вами. Ей страшно, что в одиночку поеду.

— До города?

— Вообще.

Мать сняла наушники и вдруг наклонилась, чтобы поймать шарившую возле ведра на заднем сиденье Танину руку.

— Погоди брать. По самому краю битые. Серединку бери.

Яблоко оказалось таким кислым, что у Тани заломило за ушами. Она откусила и протянула Нине. Та безропотно откусила тоже. Двадцать лет так не делали. Между передними сиденьями немедленно появилась Верина раскрытая ладонь.

В машине они слушали, как сестра жуёт за рулём. На стекле разводами собирался мелкий дождь. Мимо шли одноэтажные магазины, деревья с белыми комьями рекламных пакетов на ветках, серые лужи величиной с лодку. Вера дождалась, пока дворники пройдут дважды, и положила обглоданное яблоко в пустой подстаканник.

— Итак, в лифт сервант войдёт. Я мерила от пола до потолка, если снять верх. Мы с ребятами про это говорили.

— А стол? — спросила мать.

— Стол разборный. Его вообще не вопрос вынести.

— Куда?

Таня чуть не рассмеялась. Верка повела разговор о мебели тем особенным своим голосом, каким заказывала зимой три порции пломбира на холодном вокзале, когда они были маленькие. Деньги были только на две, но старшая до последнего уверенно продолжала заказывать три, и продавщица, сбитая с толку, пересчитывала монеты ещё раз.

— Мам. Мы везём твою кровать, шкаф с полками, холодильник и стиралку. Тумбы ты сама просила одну у кровати, другую под телефон. Сервант надо поставить до марта. У Аси в марте кончается договор. Мы обсуждали.

— Ага, — сказала мать. — Кто?

— Я с Асей.

— С марта у неё будет дворец?

— Она снимает с мебелью. В следующую будет искать без.

— Что ж она, собственную жизнь должна устраивать под этот гроб? — спросила Таня.

— Господи, Танька, ей двадцать четыре. Она захотела совершенно определённую вещь. Какую тебе оставлять, сама скажешь, возражений никаких.

Возражения у Тани были, и все какие-то безнадёжно мелочные. Она предпочла бы, чтобы мать не слушала, как её дочери раздают её имущество ещё в машине. Сама же она первым делом дёрнула сервант за ручку. И кто её, собственно, спрашивал, подо что Асе устраивать жизнь? Сама Таня однажды купила торшер, привезла домой в такси, поставила у шкафа, а утром не смогла достать джинсы. Пришлось звонить тому же водителю.

Она поёжилась от мокрого рукава. Куртка промокла, пока на вокзале она таскала эту дурацкую коробку. Уходя, она сплющила коробку и сунула за старое пальто. Мать видела и ничего не сказала. Одно ведро яблок везли по Перми вперёд всего остального.

— Мам, а ты сама как хотела? — спросила она.

— Я бы сейчас чай пила, если бы вы мне дали доварить воду. Всё дальнейшее я лучше на месте скажу.

Вера перестала перебирать передачи и всю дорогу до нового дома почти молчала. Только возле подъезда призналась, что оставила рулетку дома, на столешнице. Все три повернулись к Нине. Она подняла перед собой ладони.

— Почему вы смотрите на меня с такой надеждой?

— У тебя восемь разных отвёрток в сумке.

— Зато ни одной рулетки.

Мать расстегнула боковой карман.

— Девушки, ну вы куда без меня собрались?

В руке у неё была старая жёлтая лента с серебряными кончиками. Семья поднялась в лифте с зеркалом. Впервые за день Таня увидела всех сразу. Вера держала ключи от машины, Нина яблоки, мать сантиметр, а сама она прижимала к себе мамины меховые наушники, незаметно переползшие на неё за время пути.

Мать открыла дверь. В щетинистой застиранной дорожке, оставленной прежними хозяевами, лежал шуруп.

— Заходите, — сказала она дочерям.

И это было неожиданно. В последний раз их приглашали вот так войти в совершенно незнакомое жильё по отдельности, много лет назад, когда замуж выходила сама Вера, а потом Нина переселялась в общежитие и Таня открывала им свою первую комнату возле трамвайного разворота. Мать все эти годы принимала на Гайве. Она имела обыкновение кричать «не заперто», и за дверью всегда был кто-то, а здесь ещё никого. Она пропустила дочерей и вошла следом.