— Делай, что нужно, — процедил Генерал. — Но помни про колено.
Элиас кивнул и приступил к работе. Он делал все медленно, даже слишком медленно для опытного хирурга. Он наслаждался процессом. Вид крови врага, льющейся по его собственным пальцам, вызывал в нем сложную гамму чувств, в которой отвращение причудливо мешалось с животным удовлетворением. Он промыл рану раствором перекиси водорода из ранца Лены. Пена запузырилась, вымывая грязь. Генерал даже не поморщился, хотя процедура была болезненной. Только желваки заиграли на его скулах.
Затем настал самый трудный момент с психологической точки зрения. Элиас снова достал кинжал Гериханова. Тот самый, которым, по словам Генерала, он перерезал горло Лене. Пальцы Элиаса дрогнули. Он на мгновение представил, как с силой вонзает этот клинок в горло своего палача, прямо в ту же точку. Усилием воли он подавил этот порыв. Рано. Еще рано. Он поднес кинжал к ране, чтобы иссечь омертвевшие края. Лезвие было острым, оно резало плоть, как масло. Кровь побежала сильнее.
— Терпи, Генерал, — с мрачной иронией произнес Элиас. — Твоим же ножом тебя и штопаю. В этом есть какая-то высшая справедливость, не находишь?
Гериханов не ответил. Он смотрел куда-то в темноту, поверх головы хирурга.
Элиас наложил несколько швов, стянув края раны не полностью, оставив место для резинового дренажа, который он соорудил из обрезка перчатки. Сверху наложил тугую, давящую повязку.
— Готово, — сказал он, вытирая руки. — Введу тебе антибиотик и противостолбнячную сыворотку. И тебе, и твоему сыну. Нужно развести костры, согреть воду. И мне нужна еда. Я не ел почти сутки. Если я упаду в обморок от истощения, следующим твоим пациентам помочь будет некому.
Это была наглая, почти самоубийственная ложь. Никакой сыворотки в ранце не было, только антибиотики широкого спектра. Но ему требовался предлог, чтобы получить доступ к кипяченой воде, отдельному костру и остаться на некоторое время без пристального надзора. Генерал, поглощенный болью и тревогой за сына, клюнул на эту удочку. Он отдал приказ, и вокруг закипела работа. Боевики, словно муравьи, засуетились, разводя дополнительные костры, разогревая консервы в жестяных банках, кипятя воду в закопченном котелке.
Элиас же, получив временную передышку, снова склонился над Магомедом. Юноша был все еще без сознания, но его дыхание стало более ровным и глубоким. Дренаж работал. Смертельная опасность миновала. Но Элиас и не собирался его убивать. Пока что. Магомед был его самой надежной страховкой, его живым щитом. Пока сын Генерала находится между жизнью и смертью, его собственная жизнь была в относительной безопасности.
Он ввел парню антибиотик, влил через импровизированную капельницу физраствор, который чудом нашелся в сумке. Затем повернулся к Генералу.
— Теперь ты. Сыворотка и антибиотики.
— Что за сыворотка? — подозрительно спросил Гериханов. — В прошлый раз ты про нее не говорил.
— Противостолбнячная, — не моргнув глазом, соврал Элиас. — Без нее любая, даже самая чистая рана в горах может стать смертельной. Споры столбняка повсюду. Ты же не хочешь умирать в конвульсиях с переломанным позвоночником?
Он поднес к свету костра ампулу с кеторолаком. Сильное обезболивающее. На ампуле была четкая надпись на русском, но в суматохе и полумраке никто не стал бы ее читать. Элиас набрал жидкость в шприц.
— Это сыворотка? — Генерал с сомнением посмотрел на шприц.
