Руслан Ахмадович Гериханов, известный как Генерал, смотрел на хирурга в упор. Его темные, глубоко посаженные глаза не отражали пламени. Они были похожи на два бездонных колодца, наполненных не водой, а застарелой ненавистью и холодным расчетом. Боль в раненой руке, которую он тщательно скрывал, лишь обостряла его подозрительность. Он инстинктивно чувствовал в этом пленном враче угрозу, гораздо более страшную, чем от целого взвода спецназа. Угрозу, которую он не мог до конца понять, но ощущал каждой клеткой своего прожженного в боях тела.
— Давай сюда свою руку, Генерал, — произнес Элиас. Голос его звучал ровно, почти доброжелательно, как у врача на плановом приеме. — Посмотрим, что у тебя там.
Гериханов медлил. Он сверлил Элиаса взглядом, словно пытаясь прочитать его мысли. Этот человек спас его сына. Сделал то, чего Генерал от него требовал. Но именно эта покорность и настораживала. В его понимании, военный хирург, чьих друзей он лично вырезал два года назад, должен был попытаться убить его сразу, как только получил в руки кинжал. А он вместо этого спас Магомеда. Зачем? В это самое «зачем» и упиралась логика Генерала, заставляя его сомневаться.
— Без глупостей, доктор, — предупредил он еще раз, скорее для того, чтобы утвердить свой авторитет в глазах подчиненных. — Ахмед, — он кивнул одному из боевиков, стоявшему с автоматом наизготовку, — если он сделает хоть одно резкое движение — стреляй в колено. Сначала в колено. Понял?
Ахмед, молодой парень с жидкой бородкой и безумными глазами фанатика, радостно оскалился и кивнул.
Элиас никак не отреагировал на эту угрозу. Он ждал. Наконец, Генерал медленно, превозмогая боль, стянул с правого плеча куртку и рукав нательной рубахи. Ткань отходила с влажным, чавкающим звуком, прилипнув к запекшейся крови. Плечо и предплечье были покрыты сложной вязью старых шрамов — следами прошлых ранений. Но свежее ранение находилось чуть выше локтя. Осколок или пуля на излете вспороли кожу и мышцу, оставив после себя рваную, зияющую рану, из которой сочилась темная, венозная кровь. Края раны уже начали воспаляться, что было неудивительно при той антисанитарии, что царила вокруг.
Элиас наклонился ближе, делая вид, что внимательно изучает повреждение. На самом деле, его взгляд скользил по анатомии врага, как по топографической карте. Он оценивал расстояния до жизненно важных точек. Плечевая артерия проходила глубже, ее не достать одним движением. А вот лучевой нерв, расположенный ближе к поверхности, был более легкой мишенью. Если повредить его, рука безвозвратно потеряет чувствительность и подвижность. Он представил, как вводит скальпель не в саму рану, а чуть выше, под видом очистки кармана, и делает аккуратный, непоправимый надрез. Но нет, это слишком быстро, слишком просто, и его тут же убьют. Нужно действовать тоньше.
— Ну что там? — нетерпеливо спросил Гериханов. Его била легкая дрожь — то ли от холода, то ли от начинающейся лихорадки.
— Задета мышца, — спокойно ответил Элиас. — Кость цела. Но рана загрязнена. Видны частицы одежды, грязь. Нужно промыть, иссечь нежизнеспособные ткани и наложить дренаж. Иначе через день начнется газовая гангрена, и тогда руку придется отнять по самое плечо. Если ты вообще выживешь.
Он говорил намеренно грубо и цинично, сгущая краски. Ему было нужно, чтобы Генерал осознал свою зависимость от него не только как от спасителя сына, но и как от спасителя собственной жизни. Это создавало хрупкую, но все же гарантию безопасности.
