Читать онлайн Роман Савищев - Я Больше не Справляюсь. Как сказать близким о своей усталости и попросить конкретной помощи

Книга содержит авторские размышления и общие приёмы общения, а не индивидуальную психологическую помощь. Описанные фразы не гарантируют безопасной реакции собеседника. Если есть угрозы или риск физической агрессии, выбирайте безопасность и возможность выйти из ситуации, а не продолжение спора.Автор не психолог и не врач. Эта книга — то, что я видел со стороны, а не консультация; истории обезличены, имена не называются.

График на стене каптёрки

В каптёрке пахло картоном и остывшим кофе. График висел на стене между огнетушителем и приказом, который никто не читал, и в нём была одна строка, ради которой я пришёл в субботу утром: моя фамилия стояла пять дней подряд, и пятый день был сегодня. Я держал в руках термос, потому что на улице было холодно, а кофе из автомата в такой холод не помогает. Мастер смены сидел за столом и дописывал что-то внизу графика синей ручкой, и ручка у него спотыкалась на каждой букве. Я ждал, пока он закончит, и в это время считал: понедельник, вторник, среда, четверг, пятница. Пять. Я знал, что их пять, ещё вчера вечером, но увидеть пять клеток рядом оказалось другим делом.

Каждая из этих смен была отдельной историей, и в каждой я соглашался по делу. В понедельник человек уехал на свадьбу сестры, и его просили заменить один раз, потому что свадьба бывает раз в жизни. Во вторник заболел кладовщик, замену искали с утра, и я был единственным, кто уже стоял внизу. В среду мастер попросил сам, и попросил так, как просят люди, которым неудобно просить: коротко, глядя в сторону. В четверг я поменялся сам, потому что мне нужен был свободный день через две недели. В пятницу замену поставили без меня, просто вписали в график, и я узнал об этом, когда пришёл. Пять решений, и ни одно из них не было глупым.

Я пришёл не ругаться. Я пришёл спросить, можно ли хотя бы пятую смену отдать кому-то другому, и весь разговор у меня был готов заранее, в трёх словах. Мастер поднял голову, посмотрел на график, потом на меня и сказал: «А кто?» И я не нашёл ответа. В этом «а кто» было всё: не отказ, не грубость, а простая арифметика, в которой я был единственным свободным человеком на весь склад. Я сказал, что не знаю, и остался на пятую. Термос я так и не открыл.

Потом, уже на смене, я понял, что злился не на него. Он действительно не мог поставить кого-то другого, и это было правдой. Злился я на себя: за то, что пришёл с одним вопросом вместо счёта, и за то, что не смог ответить на «а кто». Пять смен не появились из злого умысла. Они появились из пяти отдельных разговоров, в каждом из которых я был вежлив, разумен и полезен.

Как я соглашался по одной

Согласие устроено так, что его никогда не просят целиком. Никто не приходит и не говорит: отдай мне весь месяц. Приходят с одним днём, и на один день согласиться легко, потому что цена видна и она мала. Ты отдаёшь шесть часов, получаешь благодарность и чувство, что помог. Через два дня приходят снова, и снова с одним днём. И так пять раз, и каждый раз это отдельная сделка, которая выглядит выгодной.

Я долго гордился тем, что меня можно поставить куда угодно. Это была не жертва, а роль, и роль мне нравилась: человека, на которого можно положиться, в бригаде ценят, и ценят вслух. Мне говорили «спасибо, выручил», и я уходил домой с этим «выручил» вместо отдыха. Обмен казался честным, потому что благодарность приходила сразу, а усталость накапливалась медленно и не имела срока, к которому её можно предъявить.

Согласие почти всегда звучит одинаково: «да, ладно». Два слова, из которых второе смягчает первое, чтобы оно не выглядело слишком серьёзным. Я говорил их у стеллажа, в раздевалке, на ходу, с телефоном у уха, и ни разу не сказал их сидя, глядя человеку в лицо. Может быть, поэтому они и давались так легко: в движении ничего не весит.

Месяц я помню плохо, и это отдельная примета. В нём были смены, дорога, сон и ещё раз дорога, и не было ни одного дня, про который я мог бы что-то рассказать. Когда человек говорит, что месяц пролетел, он обычно имеет в виду, что было хорошо. У меня он пролетел, потому что в нём не было ничего, кроме работы, а работа без выходных не запоминается: она одинаковая.

Я потом посчитал: в том месяце вышло двести шестьдесят часов вместо ста шестидесяти. Разница в сто часов это почти три недели обычной работы, и я отдал их не за деньги, а за благодарность и за спокойствие других людей. Деньги за переработку я получил, и они ушли на то, чтобы месяц без выходных как-то пережить: на еду навынос, на такси, когда не было сил идти до остановки, на то, чтобы не думать. Самое неприятное открытие было в том, что я ни разу за месяц не видел картину целиком. Я видел понедельник, вторник, среду. Каждый день был отдельным, и в каждом я был молодцом. Сумма появилась только тогда, когда я встал перед графиком и увидел весь месяц целиком, и эта сумма была не про усталость, а про то, что месяц у меня забрали по частям, и отдал я его сам.

Почему сумма не видна

Обязательство приходит по одному, потому что так оно и устроено: человек просит про один день, а не про принцип. Силы же не приходят вовсе, у них нет ни счёта, ни срока, ни напоминания. Никто не присылает уведомление о том, что запас кончился. Поэтому в голове остаются только обязательства, и они всегда выглядят решаемыми: сегодня одно, завтра другое. Сил в этой картине нет, значит, и предела нет.

Умные люди назвали бы это разными словами, но дело не в названии. Дело в том, что человек считает то, что ему предъявляют, а предъявляют ему всегда один день. Чтобы увидеть сумму, нужна отдельная операция: сложить. Сложение не происходит само, потому что для него нужен взгляд со стороны, а изнутри недели его нет. Пока стоишь внутри понедельника, вторник не существует.

С деньгами так же, и это помогает понять. Человек не замечает, как тратит по двести рублей в день, пока не посмотрит на месяц. Ни одна из этих трат не была глупой, каждая была нужна, а сумма всё равно оказывается неожиданной. С временем то же самое, только время нельзя заработать заново, и поэтому сумма выглядит дороже. При этом вокруг было полно людей с той же арифметикой. Напарник брал так же, кладовщик брал, даже охранник жаловался на график, стоя у турникета. Никто не считал, и это общее нежелание считать было удобно всем, кроме самих людей. Когда все считают по дню, никто не видит месяца, и разговор о переработке не начинается ни у кого, потому что каждому кажется, что у остальных так же и это норма.

График на стене был единственным местом, где сумма существовала. Он висел там всё время, и я проходил мимо него дважды в день, но не смотрел: смотреть на график целиком значит увидеть, что тебя почти нет дома. Люди вообще редко смотрят на то, что показывает сумму. Проще смотреть на свой день, потому что день конечен и с ним можно справиться.

Цена этого механизма в том, что перегрузка всегда приходит неожиданно. Человек не чувствует, как переходит границу, потому что граница не отмечена. Он узнаёт о ней только по последствиям: по сорванному вечеру, по обещанию, которое не выполнил, по тому, что не может встать утром. И тогда кажется, что сломался вдруг, хотя ломался месяц.

Когда деньги важнее отдыха

Есть важная оговорка, без которой всё это превращается в мораль. Иногда смены дают деньги, которых больше нет нигде, и тогда вопрос не в том, чтобы научиться отказывать, а в том, чтобы понимать, что ты покупаешь и чем платишь. У нас на складе ночная ставка была выше, и в декабре многие брали её сознательно, потому что нужны были деньги на конкретную вещь. Это не перегрузка от слабости, это сделка, и у неё есть цена, которую человек знает. Есть ещё одна разновидность этой сделки, самая частая и самая незаметная: человек берёт смены, чтобы не оставаться дома. Не из-за денег и не из-за долга, а потому что дома хуже, чем на работе, и это отдельный разговор, который к счёту обязательств не относится, хотя выглядит так же.

У меня было иначе. Я не покупал ничего конкретного. Деньги уходили на то, чтобы пережить месяц, который я сам себе устроил, и в этом был замкнутый круг: чем больше смен, тем больше трат на восстановление, тем нужнее следующие смены. Сделка была невыгодной, но я не считал её сделкой, потому что не считал вообще ничего. Проверить, сделка это или перегрузка, можно одним вопросом: на что я трачу эти деньги. Если есть конкретная цель и срок, это сделка, и её можно выдержать. Если цель размытая или её нет, а деньги уходят на то, чтобы дожить до следующей смены, это уже не выбор, а колесо. Разница не в количестве часов, а в том, есть ли у них адрес.

И ещё одна честная вещь: бывает, что отказаться нельзя. Не потому, что страшно, а потому, что другого дохода нет и работа одна. Тогда счёт обязательств нужен не для того, чтобы отказать, а для того, чтобы видеть срок: сколько ещё так можно, до какого месяца, и что должно измениться, чтобы стало иначе. Даже в безвыходном положении полезно знать, где стена, а где дверь.

Две колонки на листе

Приём называется «счёт обязательств», и он занимает один вечер. Нужен лист, ручка и календарь за последние две недели. Лист делится пополам, и левая колонка называется «моё», а правая «чужое». Дальше выписываются все дела недели, по одному, и каждое ставится в свою колонку. Выписывать надо не только работу. В колонку попадают поездки, звонки, помощь родственникам, дежурства, всё, на что ушло время и что ты не выбирал. Формулировка должна быть короткой и предметной: смена в субботу, отвёз мать на дачу, сидел с ребёнком сестры. Если написать «помогал всем», считать будет нечего.

Второй шаг отмечает границу между своим и чужим. Чужое это то, что ты сделал по просьбе или вместо кого-то. Своё это то, что ты выбрал сам и что тебе нужно. На практике половина дел оказывается в середине: ты сделал это и по просьбе, и с охотой, и такие дела надо отмечать отдельно, потому что они не долг и не отдых, а обмен.

Третий шаг самый важный и самый неприятный: считать часы, а не пункты. Пять дел могут стоить два часа, а одно дело может стоить два дня. Когда считаешь пункты, картина обманчивая: кажется, что дел немного. Когда считаешь часы, становится видно, куда ушла неделя, и обычно это не то место, о котором человек думал.

Критерий простой: в колонке видно, сколько часов ушло на чужие дела. Если это число меньше десяти в неделю, всё в порядке и тревога была напрасной. Если оно больше двадцати, значит, ты работаешь на двух работах, только за одну из них тебе платят благодарностью. И третье: если, глядя на число, ты чувствуешь вину, а не удивление, значит, дело не в счёте, а в том, что тебе когда-то объяснили, будто считать нехорошо.

Список ничего не решает. Он не заставляет отказывать и не делает человека чёрствым. Он только показывает сумму, которой раньше не было, и дальше ты сам решаешь, что с ней делать. Кто-то впервые за год видит, что работает на износ, и просто перестаёт брать пятое. Кто-то видит то же самое и не меняет ничего, потому что деньги нужны. Оба варианта нормальные, разница в том, что второй теперь знает, за что платит.

Пять строк рядом

Я не отказался от пятой смены в тот день. Я отработал её, пришёл домой и сел считать, и счёт занял сорок минут. Получилось двадцать восемь часов чужих дел за неделю, и в этой цифре не было ничего драматического: просто двадцать восемь часов, которые я отдал, не заметив. Следующую неделю я не стал отказывать всем. Я отказал один раз, в среду, и это было труднее, чем пять смен подряд, потому что отказ требует слов, а согласие не требует ничего.