Читать онлайн Сергей Патрушев - Я женился

Солнце, уставшее от собственного августовского величия, медленно оседало за кромку Измайловского леса, окрашивая небо над усадьбой в цвета переваренного брусничного морса. Воздух был густым, тяжелым, пропитанным запахом скошенной травы, дорогого парфюма и сладкого тлена увядающих пионов. На идеально подстриженной лужайке перед трехэтажным домом из красного кирпича — тем самым «родовым гнездом», которое отец Насти построил на деньги от продажи московской недвижимости и удачных вложений в криптовалюту — собралось человек двести.

Артём стоял у резной деревянной арки, перевитой белыми розами, и чувствовал себя статистом в чужом высокобюджетном фильме. Его костюм-тройка от итальянского портного стоил как подержанная иномарка, но воротник рубашки казался сделанным из наждачной бумаги. Он переминался с ноги на ногу, пытаясь найти удобное положение для ступней в узких лакированных туфлях, которые жал так, словно пытались отгрызть ему мизинцы. В кармане жилетки лежала коробочка с кольцами, тяжелая, как могильная плита, и напоминала о серьезности происходящего лучше любого священника.

Гости сидели на плетеных стульях, синхронно обмахиваясь программками свадьбы, напечатанными на плотной бумаге с золотым тиснением. Это была пестрая смесь: с одной стороны — родители Артёма, простые инженеры с завода, смотревшие на все это великолепие со смесью благоговения и животного ужаса; с другой — высший свет новой формации, люди с холеными лицами, пустыми глазами и зубами стоимостью в квартиру в Мытищах. Они обсуждали отдых на Мальдивах и курс доллара с одинаковым выражением лица.

— Дыши ровнее, — прошипел сбоку свидетель Лёха, лучший друг детства, работавший теперь менеджером по продажам металлопроката. От него пахло дешевым одеколоном и нервозностью. — Ты бледный, как простыня в муниципальной больнице. Улыбайся. Твоя задача сегодня — выглядеть счастливым и трезвым. Счастливым важнее.

Артём выдавил улыбку. Челюсть свело. Он смотрел на дорожку, усыпанную лепестками настоящих, а не пластиковых цветов, и ждал свою королеву.

Настя появилась ровно в ту секунду, когда виолончелист взял самую высокую, звенящую ноту. Она шла неспешно, давая гостям возможность насладиться зрелищем. Ее платье было произведением искусства из сотен слоев тончайшего кружева и шелка, весившим килограммов пятнадцать. Оно шуршало при каждом шаге, создавая звуковой фон, похожий на шум морского прибоя. Лицо скрывала фата, но Артём знал, что там, под слоями тюля, прячется идеальная симметрия: высокие скулы, прямой нос, губы бантиком, созданные, кажется, не природой, а нейросетью последнего поколения.

Она была ослепительна. Рядом с ней Артём всегда ощущал себя неудачным черновиком. Сын заводчан, парень из панельной девятиэтажки в Бирюлёво, который попал в ее орбиту благодаря случайному знакомству на дне общего друга. Он работал системным администратором в логистической компании. Чинил принтеры, настраивал сервера и ел заварную лапшу. Она управляла людьми одним движением бровей и летала бизнес-классом.

Когда она подошла к алтарю и отец передал ее руку Артёму, ледяные пальцы Насти сомкнулись на его ладони. Не сжались в поддержке, нет. Захватили, словно капкан.

Церемония прошла как в тумане. Батюшка, приглашенный специально ради антуража (настоящий, из старинного храма где-то под Владимиром), говорил что-то о терпении, смирении и двух половинах одного целого. Гости плакали умильными слезами, снимая происходящее на айфоны последней модели. Артём механически повторял «Да» и «Обещаю». Он смотрел на профиль невесты, на то, как солнце играет в ее серьгах с бриллиантами чистой воды, и думал только об одном: лишь бы не упасть в обморок от духоты и тугого ремня.

Потом были поздравления, звон хрусталя, бесконечные выкрики «Горько!», во время которых Настя целовала его быстро, сухо, едва касаясь губами, поворачиваясь к камерам своим самым выгодным ракурсом. Был торт высотой в человеческий рост, внутри которого обнаружились слои манго, маракуйи и прослойка из шампанского «Кристалл». Были танцы. Отец Артёма пытался исполнить неуклюжее диско, мама тихо плакала от счастья в углу, а Настины подруги, такие же безупречные и холодные, как фарфоровые куклы, смотрели на жениха с легким недоумением, словно спрашивая: «Как этот лузер прошел фейсконтроль?»

В какой-то момент, около полуночи, когда диджей поставил медленную композицию, Настя сама взяла его за руку и потянула прочь от толпы. — Нам пора, — сказала она голосом, лишенным всяких эмоций. — Программа выполнена. Гости накормлены. Можно уезжать.

Их ждала карета. Настоящая белая карета, запряженная парой белых лошадей, арендованная за сумму, которой хватило бы Артёму на первый взнос по ипотеке. Кучер в цилиндре хлестнул коней, и они покатили по гравийной дороге к гостевому домику на берегу пруда — их «любовному гнездышку» на первую брачную ночь.

Карета оказалась ужасно тесной. Пышное платье Насти занимало три четверти пространства, пышная юбка легла Артёму на колени тяжелой, неподвижной массой. Он сидел напротив нее, боясь пошевелиться. Запах ее духов — дорогой, сложный, с нотами жасмина и чего-то металлического — заполнял собой весь крошечный объем.

Дорога заняла минут семь. За это время никто не проронил ни слова. Артём открыл было рот, чтобы сказать какую-нибудь банальность вроде «ты прекрасна» или «я самый счастливый человек на свете», но посмотрел в ее глаза и промолчал. Взгляд Насти был устремлен куда-то сквозь него, в темноту за окном, и в нем читалась такая вселенская скука, что любые слова застряли в горле.

Карета остановилась. Выскочивший лакей — настоящий, в ливрее, тоже оплаченный тестем — распахнул дверцу. Настя вышла первой, даже не подав мужу руки. Артём выбрался следом, чувствуя, как затекли ноги.

Домик встретил их идеальной чистотой. Лепестки роз на кровати, охлажденное шампанское в серебряном ведерке, свечи. Все выглядело настолько постановочно, что казалось декорацией.

Настя скинула на пол атласные туфли-лодочки. Раздался мягкий стук. Она сделала несколько шагов по дубовому паркету, оставляя на нем грязные следы — трава и пыль с дорожки въелись в замшевую подкладку обуви. Остановилась посреди комнаты, спиной к нему.

— Помоги, — бросила она через плечо.

Артём бросился к ней. Его пальцы, привыкшие нажимать на клавиши клавиатуры, неумело коснулись десятков микроскопических перламутровых пуговиц, идущих вдоль позвоночника. Пуговицы были пришиты намертво, почти вплетены в ткань. Он возился минут пять, вспотев от напряжения и страха сделать ей больно. Когда последняя пуговица поддалась, платье соскользнуло с ее плеч с тихим шелестом.

Оно упало к ее ногам бесформенной белой горой. Настя перешагнула через него, оставшись в одних невесомых стрингах и бюстгальтере, стоимость каждого элемента которого превышала месячную зарплату Артёма. Она молча проследовала в ванную. Хлопнула дверь. Полилась вода.

Артём остался стоять посреди спальни, сжимая в руках собственный галстук. Сердце колотилось где-то в районе кадыка. Сейчас. Вот сейчас начнется та самая магия, ради которой он продал старую отцовскую «Ладу», чтобы купить кольцо с бриллиантом в четыре карата. Сейчас страхи уйдут, и останутся только двое.

Дверь ванной открылась. Настя вышла, обмотанная белоснежным гостиничным халатом. Волосы, уложенные стилистом за десять тысяч рублей, влажно темнели на плечах. Она села в глубокое кожаное кресло у окна, закинула ногу на ногу и посмотрела на мужа.

Артём начал расстегивать рубашку. Руки дрожали. — Подожди, — сказала Настя. Голос ее изменился. Исчезла церемонная вежливость свадебного регистратора, появилось что-то брезгливое, хозяйское. Как у завхоза, нашедшего просроченный товар на складе.

Артём замер с наполовину расстегнутой ширинкой. — Что? Я… я что-то не так делаю?

Она вздохнула. Тяжело, театрально, как вздыхают королевы, вынужденные объяснять очевидные вещи плебеям. — Всё не так, Артём. Вообще всё.

Он почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. Комната вдруг стала очень большой и пустой, а он сам — маленьким и голым, несмотря на то что еще был полностью одет. — Начнем с малого, — продолжила она, глядя на него поверх края бокала с шампанским, который внезапно материализовался в ее руке. — Ты ешь.

— Ем? — переспросил он, решив, что ослышался. — Сейчас? — В принципе. Весь сегодняшний ужин. И вчерашний фуршет. И обед с моими родителями месяц назад. Ты держишь вилку, как колхозник, дорвавшийся до шведского стола. Ты режешь мясо, а потом перекладыешь нож в левую руку. Это невыносимо. Мне стыдно сидеть с тобой за одним столом. А ведь завтра мы летим на Санторини. Там будут приемы. Мои партнеры. Журналисты. Ты понимаешь, что ты меня опозоришь?

Артём сглотнул. Вилка. Мясо. Ему тридцать один год, он управляет серверной инфраструктурой, которая держит поставки медикаментов по всей стране, и вот уже пять минут как муж самой красивой женщины, которую видел в жизни, стоит посреди номера с мокрыми подмышками, выслушивая лекцию о правилах этикета. — Насть, ну какая разница… Мы же одни. Я просто хотел есть. Я перенервничал.

— Дело не в том, что ты перенервничал, — она отпила шампанское, глядя на него с исследовательским интересом, как энтомолог на редкую, но неприятную букашку. — Дело в моторике. В базовом воспитании. Если человек не умеет держать приборы, значит, он не умеет контролировать свое тело. А если он не контролирует тело, он не контролирует жизнь. Ты хаотичен, Артём. Ты громкий.

— Громкий? — тупо повторил он. — Да. Ты дышишь.

Мир качнулся. Артём машинально сделал вдох, чтобы возразить, и тут же понял, что совершил ошибку. — Вот опять, — поморщилась Настя. — Этот твой… сап. Заглатываешь воздух, будто неделю провел в безвоздушном пространстве. Ты вообще слышишь себя со стороны? Это звучит как работа неисправного кузнечного меха. Особенно когда ты волнуешься. А ты волнуешься постоянно. От тебя исходит тревожность, как запах дешевого дезодоранта. Невозможно находиться рядом.

Артём опустил руки. Рубашка выбилась из брюк. Он больше не хотел ее снимать. Идеальное романтическое пространство начало стремительно схлопываться, превращаясь в допросную. Свечи на столе отбрасывали на лицо жены зловещие тени, делая ее красоту хищной. — Но я люблю тебя, — сказал он единственное, что пришло в голову. Голос прозвучал сипло и жалко. — Я женился на тебе. Я отдал тебе всего себя.

Настя закатила глаза. Красиво, профессионально, одними глазными яблоками, не сморщив лоб. — Ох, Артем. Эта твоя провинциальная драма. «Отдал всего себя». Кому нужен твой «весь ты»? Мне нужна функциональность. Мне нужна достойная рамка. Я — произведение искусства, милый. Может быть, не уровня Лувра, но точно хорошая частная коллекция. А ты пытаешься вставить Мона Лизу в пластиковую раму из магазина «Всё по пятьдесят». Скрипи-и-ит, — протянула она последнее слово, имитируя звук несмазанных петель.

Она встала. Халат распахнулся при движении, обнажив длинную, идеальную ногу. Любой другой мужчина на месте Артёма потерял бы рассудок. Артём почувствовал приступ тошноты. — Посмотри на свои ногти, — она вытянула вперед руку, демонстрируя свой идеальный маникюр, и указательным пальчиком другой руки ткнула в сторону рук мужа. — Обгрызенные валенки. Заусенцы. Кутикула. Ты хоть раз в жизни делал мужской педикюр? Нет, конечно. Ты ходишь в подвальную парикмахерскую, где тебя стрижет тетя Зина машинкой «Спутник». У тебя обувь не чищена. Носовой платок в кармане сложен комком, как использованная салфетка.