Яхойя - страница 5

В ночной прохладе, имея в проводники только звёзды, с полной флягой он двинулся дальше — в пустыню.

Лишь благодаря великому упрямству, что было у него в крови, и той непреклонной устремлённости, которая успела срастись с этим упрямством, Сакс Нортрап продолжал бороться с пустыней, вместо того чтобы повернуть назад. Ибо за каждый шаг здесь приходилось сражаться, а исход её оставался в руках бесплодных богов юго-западной Сахары.

Он уже вступил в безлюдный край, где, быть может, до него со времён брата Маркоса [францисканский монах, который сыграл важную роль в испанских экспедициях на север от Мексики – пр. пер.] — почти за четыреста лет — не побывало и десятка белых людей. Это была земля, откуда человек мог вынести с собой лишь рассказ о страданиях; земля, где очень часто не находили ничего, кроме страшной смерти. И всё же Нортрап, ища то, что искал, шёл вперёд с широко раскрытыми глазами.

Он понял, что ничего не знает о пустыне, хотя раньше был уверен, что познал её. Наедине с тишиной он начал немного постигать великолепие и могущество Бога.

День за днём, ночь за ночью он видел, как эти энергии обретают зримое воплощение в бескрайнем песчаном просторе, в суровой грандиозности вздыбленных каменных стен. Он ощущал всё это в осколке вечной тишины, пробиваться через который ему приходилось с боем. Он ощущал себя маленькой, одинокой фигурой в странном, суровом мире.

Величие, мощь, возвышенность — он знал: всё это есть в пустыне. Но не в этом была её сущность. Главное её свойство, всегда видимое и не прощающее ошибок, — дикая свирепость. Пустыня не лицемерит; её зубы вечно в оскале — отравленные зубы, рычащие на пришельца и грозящие собственному отпрыску не меньше. Это земля железного клыка.

И пока Нортрап продолжал свой тяжелый путь, он оставался в самом сердце другой битвы, столь древней, что она тревожила мир во время его юности. Битвы насмерть, без пощады, и абсолютная тишина! Вокруг него не было ни одной твари, которую пустыня не старалась бы убить. И не было на всей этой страшной поверхности ни одного живого существа, которое не стремилось бы убить другого.

Жизнь здесь так и не поднялась выше своей первичной, стихийной фазы. Снова и снова она сводилась к яростному стремлению причинить смерть, чтобы победитель мог жить; жить, чтобы убивать; нести смерть и спасаться от смерти.

Всё свирепое потомство, боровшееся за существование ещё в самом чреве своей страшной матери пустыни, было без исключения бронировано и вооружено: пустынный койот — убийца с трусливым сердцем и хитростью безумца; дикая кошка — машина для убийства; серый волк — сплошная холодная сталь, неутомимая, быстрая, беспощадная, дух резни, облечённый в плоть и кровь; гремучая змея — столь же смертоносная, как сама смерть; даже жёсткая растительность, прикованная к земле железными корнями и потому не способная ни броситься на врага, ни бежать от него, ощетинилась тысячью шипов-ножей, рвущих плоть и грызущих кость.

Повсюду Нортрап ощущал эту безмолвную, нескончаемую борьбу, это хищное пожирание живого живым, эту войну самой земли против всего, что она породила. И он начал понимать, что значит для человека войти в эту сцену природной войны.

Как муж и жена в комедии Мольера, которые между собой грызутся, как кошка с собакой, но сразу объединяются против чужака, посмевшего вторгнуться в их домашнее царство, так и все эти пустынные твари, казалось, соединяли страшную силу против пришельца в своих владениях — против Баханы, осмелившегося ступить на зыбкие пески. Солнце пытало его, жажда сводила с ума, колючие кактусы рвали ему в кровь руки, ветер сушил, песок слепил, а гремучая змея и ядовитые пауки грозили ему и во сне, и наяву.