Читать онлайн Ян Шорох - Ян Шорох "Эфир"

⁂

Из полугодовой сводки по нетипичным происшествиям. Раздел «Прочее». Восемь строк между угоном мопеда и жалобой на шум.

1. Банкомат, ул. Строителей, 14. Недостача 78 000 руб.

(780 купюр номиналом 100). Журнал операций за вечер

пуст: выдач не зарегистрировано. Корпус не вскрыт.

2. Три камеры (двор д. 14, магазин, остановка).

Утрата записи 40 мин. Единый интервал. Следов

удаления нет: файлов не существовало.

3. Школа № 27. Одновременное открытие всех турникетов

(11 шт.), 08:14. Питание в норме. Повторить не удалось.

4. Кофейный автомат, ГКБ № 3, приёмный покой.

Самопроизвольная выдача. Заявка на ремонт отозвана:

неисправность не выявлена.

Мелочь. Из такого никто не собирает картину, потому что картины тут нет.

⁂

Волкова собрала.

Был апрель, а батарея в кабинете жарила, как в январе, и окно стояло приоткрытым. Волкова прочитала сводку дважды. Потом взяла карандаш и стала выписывать на полях адреса.

Рудаков заглянул в половине седьмого — в куртке, с ключами от машины.

— Ты ещё здесь.

— Иди сюда.

Он вздохнул так, чтобы она услышала, и подошёл. Они сидели за соседними столами пятнадцать лет — с тех пор как оба пришли в отдел, она старшей, он младшим, и оба лучшими. Вздыхать при ней он себе позволял. Отказывать — нет.

На столе лежала карта города. Волкова поставила на неё четыре точки.

Точки легли в круг диаметром три километра.

Рудаков посмотрел на круг секунды три. Ему больше и не требовалось — в этом он был сильнее её, и оба это знали.

— Банкомат — софт, — сказал он. — Журнал пустой, значит, выдавали мимо журнала. Камеры — то же самое: стёрли чисто. Турникеты — это вообще смешно. Школьник. Сидит дома, развлекается. Я таких за прошлый год троих закрыл.

— Возможно.

— Не «возможно». Ну а кто ещё?

Волкова провела пальцем по кругу.

— Меня смущает автомат.

— Автомат? Из всего этого — автомат?

— Смотри журнал. Три пятьдесят две — принимает пятьдесят рублей и не выдаёт стакан. Четыре ноль четыре — выдаёт стакан. Без оплаты. Панель никто не трогал. Мастер приезжал, неисправности нет.

— Ну и что?

— Кто-то стоял там ночью. Сунул полтинник, автомат его съел. А через двенадцать минут налил.

Рудаков засмеялся — не над ней, а так, как смеются, когда устали и хотят домой.

— Марин. Полтинник.

— Вот именно.

Она положила ладонь на карту и накрыла круг целиком.

— Тот, кто вынес из банкомата семьдесят восемь тысяч, полез разбираться из-за пятидесяти рублей. Хакеру на полтинник плевать, Глеб. На полтинник не плевать только тому, у кого его отняли.

Рудаков перестал смеяться. Он постоял над картой, позвенел ключами. За это он её и ценил: она видела то, чего не видел он. А он находил то, чего не находила она. Так они и работали пятнадцать лет.

— Ладно, — сказал он. — Завтра запрошу у банка логи. Если там свой человек — с тебя коньяк.

— А если нет?

— Тогда с меня.

Утром банк ответил, что сбой программный, ущерб покрыт страховкой, а заявление отзывается. Дело заводить было не из чего.

Про второй банкомат, у вокзала, где через четыре дня после первого недосчитались трёхсот пятидесяти двух тысяч, в сводке не было ни строчки. Тот банк списал недостачу на инкассаторов и в полицию не пошёл. Волкова узнала о нём только через четыре года.

Рудаков принёс ей кофе из автомата в коридоре.

— Нет дела — нет коньяка, — сказал он и ушёл на выезд.

Волкова надписала папку, поставила дату и убрала её в нижний ящик стола.

Папка пролежит там четыре года.

Мама кашляла вторую неделю, и Артём привык.

Кашель был сухой и короткий — будто она всё время собиралась что-то сказать и передумывала. Ночью он шёл через стену, и Артём прибавлял громкость в наушниках. Днём его перекрывал телевизор. Мама говорила, что продуло на остановке, пила горячее молоко с содой и мазала грудь чем-то из синей банки, оставшейся ещё от бабушки.

К врачу она не шла. Бесплатно записывали на месяц вперёд, платно стоило две тысячи. Две тысячи у них были, но не те, которые тратят на то, чтобы услышать «продуло».

Они жили на восьмом этаже, в двушке от бабушки. Отец ушёл, когда Артёму было семь. Не умер, не спился — уехал в другой город и, судя по всему, был там вполне счастлив. Раз в месяц от него приходили деньги, которых хватало ровно на то, чтобы помнить, что он есть.

Артёму было семнадцать. Он не был ни гением, ни изгоем. Он списывал математику у Данила, ел бутерброды с колбасой стоя над раковиной и считал, что жизнь начнётся потом — где-нибудь в другом месте, с другими людьми.

* * *

В тот вечер он сидел в наушниках.

Мама вошла и что-то сказала. Он снял один наушник.

— Кружка, — сказала она. — Третий день стоит.

Кружка действительно стояла. В ней был чай, превратившийся в тёмное зеркало с плёнкой, и в этом зеркале отражался потолок.

— Отнесу.

— Ты вчера говорил «отнесу».

— Ну и отнесу.

— Артём.

Он не обернулся. Если бы обернулся, увидел бы, что она стоит в дверях, держась рукой за косяк. Что лицо у неё серое. Что она пришла не про кружку, а потому, что одной на кухне ей стало страшно, и кружка — первое, что пришло в голову.

Он не обернулся и сказал то, что говорил всегда, когда хотел, чтобы она вышла.

— Может, ты просто сходишь к врачу и перестанешь ныть.

Тетрадь.Я не хочу это записывать. Записываю, потому что это единственное из того вечера, что я помню дословно. Всё остальное собираю по кускам, как чужое.

Она постояла.

— Ладно, — сказала она тем голосом, каким говорят «ладно», когда ничего не ладно.

И вышла. Дверью не хлопнула — она никогда не хлопала. Хлопал он.

Артём надел наушник обратно и сделал громче.

* * *

Через полчаса на кухне что-то упало.

Не грохнуло и не разбилось. Упало мягко и тяжело, как пакет с крупой, съехавший с полки. Такой звук слышишь сто раз в год и не встаёшь.

Он не встал.

Он сидел ещё секунд десять. Не потому, что не понял. Потому, что не хотел выходить первым. Мириться должна была она — это ей было надо, чтобы кружка стала чистой.

Тетрадь.Эти десять секунд — самое дорогое, что у меня было. Я потом отдал за них всё, что нажил. Обратно их не вернули.

Потом он всё-таки снял наушники.

На кухне было тихо. Слишком тихо для человека, который что-то уронил.

* * *

Она лежала на полу между столом и холодильником. На боку, подтянув колени, как спят.

Первую секунду он подумал: что-то ищет под столом. Глупо, но голова всегда подсовывает самое удобное объяснение, и подсовывает быстро.

Она дышала. Часто и мелко, с тем самым звуком, из-за которого он две недели прибавлял громкость.

Он сел рядом на пол.

— Мам.

Ещё раз:

— Мам.

Потом стал звонить.

Голос в трубке был спокойный, как в справочной. Адрес. Возраст. В сознании? Дышит? Были ли раньше приступы? Аллергия? Артём отвечал и слышал себя со стороны: он отвечал вежливо. Говорил «да, спасибо». Зачем — не понимал, но остановиться не мог.

Мамина рука лежала на линолеуме ладонью вверх. Он взял её. Рука была горячая.

* * *

Скорая ехала сорок минут.

Лифт не работал с сентября. Все к этому привыкли, и Артём привык, и, называя адрес, даже не подумал об этом.

Приехали двое: женщина лет пятидесяти и парень чуть старше Артёма, в куртке не по размеру. Они понесли её на носилках вниз, с восьмого этажа, боком, разворачиваясь на каждой площадке. На пятом остановились перевести дух. Парень поставил свой край на перила, и женщина сказала ему что-то короткое и злое.

Соседка снизу, Зинаида Петровна, вышла на площадку в халате и стояла, прижав руки к груди.

— Господи. Господи, Ирочка.

Работа Артёма была — держать дверь внизу. Он держал её, и вторую, которая всё время пыталась закрыться сама, и это было единственное полезное, что он сделал за ту ночь.

* * *

В приёмном покое его посадили в коридоре.

Коридор был зелёный снизу и белый сверху. Артём просидел на клеёнчатой банкетке до утра и выучил его наизусть: три плаката про инсульт, объявление про пропуска, огнетушитель, висящий криво.

И кофейный автомат.

Около четырёх утра он сунул в автомат пятьдесят рублей. Автомат их съел и ничего не дал. Артём нажал возврат. Ничего. Ударил ладонью, потом сильнее.

С другого конца коридора на него посмотрела женщина, у которой, судя по лицу, всё было гораздо хуже, чем у него. Он сел обратно.

Минут через десять автомат щёлкнул. Загудел. И налил стакан.

Рядом никого не было.

Стакан стоял в нише, от него шёл пар. Один в пустом коридоре в четыре часа ночи, и, кроме Артёма, никто даже не повернул головы.

«Сломался», — подумал Артём. Подошёл и выпил.

Кофе был отвратительный.

* * *

В семь утра вышел врач. Состояние стабильное. Оставляют. Нужно обследование. Сейчас ничего не скажут. Езжайте домой.

— А что с ней?

Врач посмотрел на него — не зло, скорее устало.

— Будем смотреть.

Артём поехал домой. В маршрутке было светло, все ехали на работу, у кого-то в пакете звенели бутылки, водитель слушал радио. По радио обещали хорошую погоду.

Дома холодильник гудел, как всегда. На столе у монитора стояла кружка с чёрным зеркалом внутри.

Он отнёс её на кухню и вымыл.

Потом сел за кухонный стол и стал вспоминать, из-за чего они поругались. Не слова — слова он помнил. Причину. Настоящую, с которой всё началось.

И не вспомнил.

Решил, что просто устал.

Её выписали через четыре дня.

Нашли, конечно, что-то: «изменения в лёгких», «требуется дообследование», «показана КТ». Направление дали на листочке. Мама положила листочек в шкатулку к квитанциям, и там он стал одним из многих.

По полису КТ было бесплатно, но очередь — до декабря. Платно — четыре семьсот.

— Подождём, — сказала мама. — Куда оно денется.

И в понедельник вышла на работу: за пропуски у них срезали премию.

Кашель остался. Просто теперь у него был номер в очереди.

* * *

Вечером она смотрела сериал.

Сериал шёл по будням в восемь, и она смотрела его семь лет. Строго говоря, сериалов было несколько, одни кончались, начинались другие. Но для Артёма это всегда был один и тот же: там были одни и те же люди и делали одно и то же.

Женщина по имени Марина. Мужчина, который её обманывал. Другой, который не обманывал, но она об этом не знала. И сестра, которая всё портила.

Мама садилась в кресло — так, чтобы видеть и экран, и плиту, — ставила чай на табуретку и складывала руки на животе.

И всё. Час.

Артём сидел у себя. Иногда выходил — за хлебом, за водой — и застревал в дверях. На экране Марина стояла и молчала так, что понятно: сейчас что-то будет. Он не собирался смотреть на Марину. Стоял и смотрел. Потом злился на себя.

Мама не оборачивалась. Она ни разу за семь лет не позвала его смотреть. Только чуть сдвигала табуретку, освобождая угол дивана.

Он садился.

— Это Марина, — говорила мама, не отрываясь от экрана. — Она сейчас думает, что он ей изменил.

— А он изменил?

— Нет.

— А чего она думает?

— Сестра сказала.

— А сестра зачем?

— Артём, ты смотреть будешь или нет.

* * *

Один раз, год назад, он спросил, зачем она это смотрит. Спросил гадко — так, как спрашивают в шестнадцать, когда всё, что делают родители, кажется доказательством того, что они плохо распорядились жизнью.

Она подумала.

— А что мне ещё смотреть.

— Ну не знаю. Что-нибудь нормальное.

— Покажи что-нибудь нормальное.

И он понял, что показать нечего. Он не знал, что ей может понравиться. Ему никогда не приходило в голову, что ей вообще может что-то нравиться — отдельно от них.

— Ладно, смотри, — сказал он.