Юрод - страница 3

— Василий! Где ты опять пропадаешь? Дрова бы поколол!

Голос отца, Иоанна, как топором, разрубил тот хрустальный звон. Струна оборвалась. Мир снова стал просто миром: курная изба на краю деревни, огород, темнеющий лес за околицей. Васька вздохнул, оттолкнулся от дерева и побежал домой, чувствуя, как что-то теплое и светлое, только что наполнявшее его всего, медленно утекает, как вода сквозь пальцы.

Но оно не уходило совсем. Оно жило где-то внутри, под сердцем, тихим, но неугомонным горячим угольком.

Вера его была простой и ясной, как вода в роднике за околицей. Бог был тут, везде. В солнечном зайчике, танцующем на грубом половике. В добрых, усталых глазах матери, Саввы, когда она, перекрестившись, ставила на стол краюху хлеба. В суровых, но справедливых, как ему казалось, наказах отца. В лике Спаса на единственной потускневшей иконе в красном углу. Мир был устроен правильно: солнце светит, дождь поливает, добрым — рай, злым — мука. И все в нем было пронизано незримым, но крепким светом, будто сквозь холстину реальности пробивалось солнце Царствия Небесного.

Первая трещина в этой ясности появилась в день, когда пришел Семен Рябой.

Семен был бобылем, жил в полуразваленной келье на отшибе, промышлял тем, что Бог пошлет. И послал Бог ему болезнь — руки тряслись, глаза слезились. Пришел он к извечному деревенскому мироеду, кулаку Прокопию, попросить в долг до весны мерку овса. Голос у Семена был сиплый, жалобный, а Прокопий стоял на своем крыльце, крепкий, как дуб, живот ремнем перетянут, и усмехался.

— Как отдавать будешь, сухорукий? Небось, до весны не дотянешь. Мне что, зря добро транжирить?

Васька с ребятней как раз мимо бежали, в бабки играть. Он и замер. Видел, как по серому, испитому лицу Семена поползли мутные слезы. Видел, как его трясущаяся рука потянулась к краю кафтана в немом отчаянье. И видел — как ему показалось — тень. Не от тучи, нет. Солнце светило ярко. Темная, холодная тень, сползшая с плеч Прокопия и накрывшая Семена с головой. Тень, от которой у Васьки внутри все сжалось в ледяной ком.

И он услышал. Не ушами. Тем самым местом под сердцем, где жил горячий уголек. Услышал не земной голос Прокопия, а иной — шипящий, прерывистый, полный насмешки и злобы. Он исходил из самой тени. И слова были страшные, нечеловеческие, про то, как сладко владеть и как сладко ломать того, кто слабее.

Васька вскрикнул. Не от страха, а от невыносимой боли, от той вопиющей несправедливости, что вдруг открылась ему во всей своей грязной наготе. Это был не тот мир, где солнце светит всем одинаково. В этом мире были черные дыры, поглощающие свет, и Прокопий был одной из них.

Ребята засмеялись, думая, он споткнулся. Прокопий окинул мальчишку колючим взглядом. Семен, поникший, поплелся прочь. А Васька стоял, чувствуя, как привычная картина мира трещит и рассыпается, как подгнившая доска. Свет остался. Но теперь он видел и тьму.

После этого видения — а он понимал, что это было видение — стали приходить и другие. Они не спрашивали, хочет ли он их. Как-то, засмотревшись на пламя в печи, он увидел вместо языков огня лики — скорбные, плачущие, искаженные ужасом. И почувствовал, что это лики тех, кого ждет беда. На другой день прискакал гонец — в соседней деревне пожар, полселения выгорело. Мать стала креститься, приговаривая: «Господи, помилуй», и с опаской поглядывать на сына.