Юрод - страница 5

Вокруг головы приказного, лысой, блестящей, как медный таз, вдруг заиграл отсвет. Но не от свечи. Он был холодным, зеленоватым, мертвенным, как свет гнилушки в лесу. И этот свет пел. Передергивающей, лживой, сладкой песней о власти, о серебре, о том, как хорошо иметь других в своих руках. И Ваське стало физически плохо. Он выбежал во двор, на свежий воздух, и его вырвало.

— Что с тобой? — нахмурился Данила, выйдя следом.

— Не могу, — простонал Васька, вытирая губы. — Не могу… его свет видеть.

— Какой свет? — Данила насторожился.

— Лживый. Холодный. Он им весь облит. Как смолой.

Данила долго смотрел на него. Не с гневом, а с каким-то странным, почти испуганным интересом. Потом сплюнул.

— Цыц, — прошептал он грубо, но без злобы. — Никому не говори. Слышишь? Ни-ко-му. За такое здесь… сжигают. Или в срубе топят. Понял?

Васька кивнул, еще не понимая до конца, что понял мастер. Но чувствовал — что-то сломалось. Окончательно. Та простая, детская вера, что жила в нем под елоховской яблоней, умерла здесь, во дворе, пропахшем дубильной кислотой и блевотиной. Ее место заняло что-то другое. Острое, как шило, болезненное, как дратва, впивающаяся в пальцы. Чувство непереносимой, вопиющей несправедливости мира. И дар — или проклятие — эту несправедливость не просто видеть, а видеть в ее истинном, мистическом, отвратительном свете.

Он поднял голову. Над тесными кровлями Кожевнической слободы, над дымом и смрадом, в холодном осеннем небе горели яркие, равнодушные звезды. И ему вдруг захотелось закричать. Закричать так, чтобы этот крик прорезал и ложный свет дьяка, и черную тень мастера, и всю эту громадную, спящую, грешную Москву. Но он лишь сжал кулаки, в которых еще жила память о теплой коре яблони, и тихо пошел назад, в прокопченную, тесную мастерскую, где его ждал недовершенный сапог и суровый взгляд Данилы.

Детство кончилось.

Весна 1510 года пришла в подмосковное село Елохово шумно и влажно. Снег сходил тяжело, обнажая черную, напитанную талой водой землю. Василию шел шестнадцатый год. Он уже три года как покинул отцовский дом и жил у сапожника Аникея, человека сурового, но справедливого, научившего парня не только ремеслу, но и терпению.

Мастерская тонула в запахе кожи, дегтя и древесной коры. Василий любил этот запах — честный, простой, земной. Любил послушный материал в руках, туповатый блеск дратвы, мерный стук молотка. В работе тело и душа находили покой, мысли выстраивались в ясный, простой порядок. Он шил хорошо, даже искусно — пальцы, казалось, помнили движение иглы сами собой.

В тот день в мастерскую вошел незнакомец. Не местный. Одежда дорогая, но не кричащая — темно-зеленый кафтан, сапоги с серебряными подковками. Лицо — умное, жесткое, с холодными, все оценивающими глазами. От него пахло деньгами, дальними дорогами и чем-то еще, чего Василий определить не мог.

— Мне сапоги, — сказал пришелец, не здороваясь, усаживаясь на табурет. — Лучшие. Из той кожи, что у тебя в углу. Чтобы на пять лет хватило. Не торопись, но к Петрову дню будь готовы.

Аникей засуетился, закивал. Заказ был выгодный. Он принялся снимать мерку, бормоча себе под нос цифры. Василий стоял у окна, разминая в руках кусок юфти, и вдруг взглянул на заказчика.

И мир перевернулся.

Он не увидел богатого гостя. Не увидел зеленого кафтана и холодных глаз. Перед ним, на том же табурете, сидела смерть.