Юрод - страница 4

Разговоры в избе стали тише, взгляды — тяжелее. Отец хмурился.

— Бредит мальчишка, — отрезал он однажды. — От молока бесится. Надо его к делу настоящему. Ремеслу.

И решили: отдадут Ваську в учение в Москву. К сапожнику. Столица, дело надежное, парень окрепнет, да и видения эти, от безделья наверняка, отвалятся.

Москва обрушилась на него грохотом, воем, смрадом и ослепительной пестротой. После тишины Елохова она оглушала. Крики разносчиков, скрип телег, брань погонщиков, звон колоколов с сорока сороков церквей. Воздух гудел, как гигантский улей. И запахи! Не запах хвои и печеного хлеба, а сложная, густая смесь конского навоза, дегтя, пряностей с Гостиного двора, щелока и человеческого пота.

Сапожник Данила, к которому пристроили Ваську, был человеком крепким, с руками, похожими на корни старого дуба, и взглядом, быстрым и цепким, как у ястреба. Жил и работал он в Кожевниках, за Яузой, где воздух был настоян на едком дубильном дыму. Мастерская — темная, пропахшая кожей, варом и кислым потом — стала для Васьки новым миром.

Учение началось со страху. Данила был строг до жестокости. Ошметок кожи, брошенный в лицо за криво поставленную заплатку. Щипцы, которыми он мог больно щелкнуть по пальцам. Грубый окрик, от которого кровь стыла в жилах:

— Небось, в деревне по пням голубей ловил? Здесь, парень, работай! Руки не из жопы растут, надо вытягивать!

Васька молчал. Стискивал зубы. Руки его, непривычные к такому грубому труду, покрывались волдырями и кровоточили. Но он учился. Учился понимать кожу — мягкую юфть, жесткий подошвенный пласт. Учился вдевать щетинку в дратву, бить молотком по подковным гвоздикам, выкраивать стельки. В этом был свой строгий порядок, своя честность. Кривой шов бросал тень на душу мастера, говорил Данила. И Васька верил.

Но рядом с этой честностью ремесла жила иная, городская жизнь. Жестокая, насмешливая, безжалостная. Подмастерья травили новичка, прятали его инструмент, подкладывали в похлебку тараканов. Данила, заметив драку, не разбирался, кто прав, — сек обоих. А по вечерам, когда работа была сделана, мастер любил выпить и поговорить.

Сидели при тусклом свете сальной свечи. Данила, раскрасневшийся, стучал по столу костлявым кулаком:

— Все врут, Василий! Все! Бояре — друг другу, купцы — покупателям, попы — всему миру! Кожу видишь? Вот она не соврет. Дыру залатал — и держит. А человек всю жизнь латает душу, а она все течет. И латки-то все гнилые!

И он плевался в темный угол, где копошились тараканы.

— А ты, я смотрю, тихий, — прищуривался он, вглядываясь в Ваську. — Все в себя вбираешь. Как губка. Берегись, парень. Переполнишься — лопнешь. Или… или станешь не таким, как все. А это тут опасно. Тут либо бей, либо беги. Третьего не дано.

Васька молчал. Он слушал и впитывал. И видел. Видел, как в пьяных, блестящих глазах Данилы плясала та самая черная тень, что когда-то вилась вокруг Прокопия. Только здесь она была приправлена горечью, цинизмом и страхом. Страхом быть обманутым, быть слабым, быть тем самым Семеном Рябым в этом каменном, безжалостном муравейнике.

Однажды мастерскую посетил богатый гость — приказный дьяк из Кремля, заказать сапоги на толстой, венгерской подошве. Васька подавал инструмент. И когда дьяк, басисто смеясь, рассказывал Даниле, как они с товарищами обобрали до нитки одного неугодного купчишку, подделав грамоту, Васька снова увидел. Не тень. Свет.